Там внутри алкоголь — в этом он был уверен. Что еще, кроме алкоголя — в этом он уверен не был, но цветовое решение ему нравилось. И содержимого бокала, и самого бара. Как называется бар, он не знал. Другие гости были моложе Маркуса и украдкой — а кто-то и не совсем украдкой — поглядывали на него. Они знали, кто он такой. Нет — они знали его имя. Видели фотографии в газетах, особенно в последние дни. И составили о нем какое-то мнение. Было ошибкой выбрать для прогулки по пабам именно эту улицу. Достаточно взглянуть на претенциозное название этой очередной попытки проложить в Осло настоящую просторную авеню: «Улица королевы Евфимии». Улица гомиков это, а никакой не королевы! Надо было пойти в какое-нибудь старое местечко, где люди дружно стекались к барной стойке, когда влиятельный человек заявлял, что следующая порция выпивки — за его счет. В последних двух барах, куда он заходил, на него таращились так, словно он развел в стороны свои булки и показал им дырку в заднице. В одном месте бармен даже попросил его сесть на место. Как будто им не нужна прибыль. Погодите, через год они все обанкротятся. Потому что выживают только старые рысаки, знающие правила игры. Он, Маркус Рёд, их знал.
Его туловище стало клониться вперед, темные волосы чуть не угодили в стакан. В последний момент он успел распрямиться. Густая челка. Настоящие волосы, не требующие окрашивания каждую гребаную неделю. У Рёда все без дураков!
Он схватился за стакан, чтобы держаться хоть за что-то. Осушил. Может, стоило пить помедленнее? По пути между двумя первыми барами он переходил улицу — извините, авеню, — услышал пронзительное треньканье трамвайного звонка и среагировал так медленно, словно его тело окружала вязкая грязь. Должно быть, в первом баре ему подали что-то очень крепкое, потому что он не только стал медленнее реагировать, но и как будто утратил чувство страха. Трамвай проехал так близко, что он почувствовал спиной воздушную волну, но его пульс почти не участился. И это теперь, когда он снова хотел жить! Это ощущение вызвало у него почти уже стершееся воспоминание, как он, уже под стражей, попросил Крона одолжить ему галстук. Не чтобы носить, а чтобы повеситься. Крон ответил, что заключенным нельзя ничего передавать. Идиот.
Рёд оглядел зал.
Кругом одни идиоты. Этому научил его отец, вбил намертво — что все, кроме носящих фамилию Рёд, — дураки. Перед тобой пустые ворота, и тебе нужно просто раз за разом забивать мяч. Ты должен это делать. Не жалей их, не говори «теперь достаточно», продолжай двигаться. Приумножай состояние, наращивай преимущество, бери, что идет в руки, и даже сверх того. Черт возьми, может, в учебе он и не блистал, но, в отличие от других, всегда делал то, что велел отец. И разве это не давало ему права время от времени пожить полной жизнью? Занюхать несколько дорожек. Шлепнуть пару крепких мальчишеских задниц. Даже если они не достигли этого идиотского возраста согласия — что с того? В других странах и культурах к этому относятся спокойно, знают, что мальчикам это не вредит, что потом они вырастают и живут обычной жизнью, становятся обычными порядочными гражданами. Не истеричками и педиками. В юности принимать член взрослого мужчины не заразно и не опасно, никаких последствий не будет. Он часто видел, как ругается его отец, но лишь однажды видел, как отец потерял самообладание. Это было, когда Маркус учился в пятом классе. Отец вошел в его спальню и увидел, что Маркус и соседский мальчик играют в мамочку и папочку в постели. Господи, как он ненавидел этого человека! Как боялся его! И как сильно его любил. Одно-единственное слово одобрения Отто Рёда — и Маркус чувствовал себя непобедимым властелином мира.
— Так вот ты где, Рёд.
Маркус поднял голову. Перед его столом стоял мужчина, на лице его была маска, на голове — плоская кепка. Что-то в нем казалось знакомым. Даже голос. Но Маркус слишком опьянел, и все вокруг так и плыло.
— У тебя есть кокс для меня? — машинально выдал Маркус и тут же задумался, почему у него вырвались эти слова. Наверное, просто захотелось нюхнуть.
— Тебе не следует нюхать кокс, — заявил тот, устраиваясь за столом. — А еще тебе не следует шататься по барам и пить.
— Не следует?
— Нет. Ты должен был сидеть дома и оплакивать гибель красавицы жены. И Сюсанны. И Бертины. Теперь и еще один человек мертв. А ты сидишь здесь и веселишься. Ты гребаная никчемная свинья.
Рёд поморщился. Не потому, что услышал о тех женщинах. В цель попало слово «никчемная». Эхо из детства — мужчина, с пеной у рта ругающий его.
— Ты кто такой? — невнятно пробормотал Рёд.
— А ты не видишь? Я пришел из следственного изолятора. Привокзальная площадь Йернбанеторгет. Кевин Селмер. Ничего не вспоминается?
— А должно?
— Да, — ответил собеседник, снимая маску. — Теперь ты узнаёшь меня?
— Ты выглядишь, как мой чертов старик, — промямлил Маркус. — Мой отец.
У Рёда возникло смутное ощущение, что ему надо бы испугаться. Но этого не случилось.
— Как смерть, — произнес незнакомец.
