Но не тут-то было. Ночные потехи были в разгаре: откуда-то из тьмы выскочили чудища. Невидимые, они с визгом и рёвом проскакали чуть ли не вдоль нашей поляны. С треском исчезли в чаще. Галя вцепилась в меня так, что я выматерился от боли. Наш визави, как видно спал. Чего, честно говоря, не особо хотелось мне. Выпил, скорее от страха. В камчатской тайге такого не доводилось встречать. Но это, как бы была прелюдия. Земля под нами стала повсеместно дрожать и точкообразно смещаться. Сверху раздался свист-грохот. Над нами что-то пролетело, обратив в пепел и искры костёр. Полушубок вырвало из наших рук и унесло в темень. Привидения с топотом проскакали обратно. В тайге послышалось душераздирающее: «Эу-х-х мять-мять-зяу ит-тя а-ай!!» «Вот уж, дурдом, подумал я. Даже в урмане Восточной Сибири такого не слышал!» Пошёл втемень, сыскал тулуп, подал Галине: «На, не трясись! Может глотнёшь чутка?».
– Не-а, я боюсь очень. Ты не уходи! А вообще дай капелюху!
– Капелюху, капелюху! На разведенного с брусникой! – протянул жене рюмку. Она судорожно проглотила спиртное и дрожь её поутихла. Крики и уханья в ночной чаще не стихали. Но в небе над тайгой опять послышался гул. Забурлило озеро. По закраинам заводи полыхнуло огнями. Они остановились и словно зависли над самим озером в озёрной тьме. Огни росли и ширились, превращаясь в некие гигантские глаза. Казалось, глаза мигали. Из глубин заводи неслись глухие стоны. «Быр-быр-бдух!!» – не-то вздох, не то последние звуки утопленника потрясли нас и стихли в чаще. Не выдержав колдовской феерии, я выпил чуть ли не стакан спирта. Со злостью откусил слоёного сала, достал из котла кусок холодной рыбины. Вроде стало безразлично. Да и жена перестала дрожать.
Посветил фонариком на часы: было четверть пятого. Забрезжил рассвет. Ещё раз дрогнула и как бы прогнулась хребтом земля. Затем всё стихло. Мы с женой поплотнее укрылись тулупом и в одночасье уснули.
– Эй, рыбачки, а ну, подьём! услышали голос Коли.
Саша уже собрал снасти, выгрузил более мешка рыбы в молочные фляги и зачищал от мусора и угольев поляну. Ехали домой молча, как бы боясь осуждать Лешего.
Лишь уже дома, поедая жареных карасей в сметане, я спросил: «Коль, а что, неужто лешие бывают?
– А ты поди, да проверь как следует. Может диссертацию напишешь! А?
Но был выходной и думать о диссертации не хотелось. А караси у Жени удались на славу. «А ну его, этого Лешего! Прости меня, Господи! Может ты его приструнишь?»
Но задели-таки эти чудеса-расчудесные за живое. И попробовали мы с Николаем дать своё объяснение увиденному и услышанному.
Положим, что крики – это обычные явления в смешанной тайге, где полно зайцев, сов и филинов. Бьющийся в когтях хищника заяц кричит пуще ребёнка. А уж ночные разбойники при этом хохочут и ухают на весь лес. Кабаньи бега – тоже не редкость, когда секачи гоняют волка, либо наоборот: кабаны дают дёру от нескольких волков, что летом бывает редко. А вот круговерть с течением… Тут только одно: аномалия с возможными залежами магнитных руд и идёт своеобразная зарядка-разрядка накопленной энергии в их магнитном поле. После чего полярность меняется и ток (поток воды, содержащей ионы) меняется на противоположный.
Мы, все заводчане, по праву звали его дедом. А в обиходе, полуофициально – инженер-строитель кораблей дед Тульговец. Молодые инженера и рабочие называли Зиновий Петрович. Супругу свою он схоронил на местном погосте, а единственный сын затерялся в шири Мирового океана от пароходства Клайпеды.
На северах вообще принято на уровне закона: вышел на пенсию, – езжай на материк. А по вредности, здоровью и подавно: старше пятидесяти даже в отделах мало кто задерживался. Уезжали со слезами, отдав красотам Камчатки по пятнадцать и более лет. Нашему деду было едва не за шестьдесят. Как инженер-строитель кораблей он слыл просто ходячей энциклопедией. Мог без чертежей сварганить любую яхту. Приёмку ПОУ – оболочку поста акустики любого корабля вёл без шаблонов, по памяти. Подводные лодки известных проектов знал не только поотсечно, но и сообразно шпангоутам. Хотя на нашем Судоремонтном (СРЗ «Горняк») большинство слыли спецами «на ять». А варяги – длиннорублёвщики не задерживались. Да и не приживались они. Жадность редко стимулировала любовь к своему делу. По молодости наш Зиновий выступал на любительском ринге, где соперники пометили его сломанной переносицей. И, невзирая на годы, его походка и ныне скорее напоминала прыгающие перемещения по рингу. Даже наклоняясь над чертежом, Петрович делал это по типу боксёрского «нырка», чем озадачивал визави. А его худощавая фигура уже маячила у проходной утром, едва не за полчаса до шести. Но вот однажды все его достоинства в одночасье с лихвой перекрыла слава единственного аборигена на полуострове, удостоившегося…
