– Да видел я, птаха, и чавычу и кижуча и чего только я за сорок лет в здешнем краю не повидал… – пробурчал себе под нос дед. К вершине прояснило. Но к заветному бревну-валёжине туман опять сгустился. Здесь инда Тульговец любил делать привал. В эдакую рань природа предоставляла ему полное умиротворение. Вверху чуть проглядывала голубизна неба, хотя заветный бивуак – корявый ствол нашёл в мареве скорее по привычке. Непроглягная полутьма не смущала: эка невидаль! Зиновий вытянул ноги и поразминал их. К туману примешался некий запах псины. «Странно, пожалуй! Может кто какую животину сбросил со скал к бухте? Да не похоже…» Валёжина под ним странно дёрнулась, будто кто об неё почесался. Без сомненья кто-то сел по соседству и засопел. «Не иначе цигарку запалит, гад». Почти со злостью подумалось старику. Но сосед так дёрнулся, что мирно торчавший сучёк располосовал Зиновию штанину. «Да ты чего, блин, совсем осатанел! Шёл бы себе восвояси, штаны, вон мне оприходовал начисто!!» Голосом Бог дедка не обидел и его восклик рванул в тумане эхом до самой бухты. И тут бревно центнера в полтора весом буквально выпорхнуло из-под зада Тульговца. А тем злополучным сучком располовинило штаны горе путешественника. «Ну, бля, я те челюсть-то сверну!» – Буквально взревел эксбоксёр. Но нечто огромное, захватив с собой клочья тумана, ломанулось в чащу. «Медведь, матушки мои!» – уже почти шёпотом изрёк путник, узрев зверя уже краем глаза. Дед бежал. Ветер гудел в его ушах, колотилось сердце…
Его едва догнал армейский «Урал», неспешно одолевающий опытную трассу. Солдатик-водитель крикнул Тульговцу: «Дед, садись, довезу! Куда спешишь, ведь рано ещё!» И Зиновий, сел, отдышался: «Да там, наверху – медведь!»
– А где зад заголил? – И тут оба засмеялись.
Ну конечно же, эти сороки-вахрушки, зашивавшие штаны инженеру, разнесли весть заводчанам. А Камчатка, как известно, полуостров и слух на нём множится эхом.
Убежден, что в этимологии слова «буран» наверняка отыщутся его тюркские корни, а уж казахские, то точно. Киргизы и казахи снежную вьюгу, сильную метель называют не иначе как «буран». А вообще-то в европейских землях его, бурана, и быть не может. Лишь только там, на лесостепных про-сторах Западной Сибири, снег редко просто падает. Там, если пошёл снег, жди бурана. Проверь, не взъерошены ли скирды, копны, иначе бураном всё развеет по степи и колкам. Останется скотина голодной. А того более хозяин крепит лабаз и стены скотного двора: волки люто озоруют в буран. Доходило, что двухблочную саманную стену свинарника волки вдрызг разгребали лапа-ми и резали свиней как на мясокомбинате. Ко всему случаются бураны акку-рат во время волчьих свадеб. В такую пору серые не то что скотину либо человека, а и соплеменника не жалуют.
Случись скотникам вывозить навоз на поля, так ружьецо и с десяток па-тронов брали непременно. Собаки и те по ночам не шастали по деревне – выли по дворам. Ночью на сельских улочках хозяйничали волки. Раньше ведь если где и было освещение, то лишь у сельсовета да у колхозного скот-ного двора. Да если кинопередвижку на быках привозили, то завклубом по этому случаю имел от председателя лампочку. В школу из соседних аулов детей привозили на санях, где у казаха-возницы имелись ружьё и аркан. Степняки казахи очень ловко орудовали этим инструментом, предпочитая ружью: шкура-то хищника остаётся целой. Но русские не обладали такой сноровкой и стреляли в основном жаканами. И то случалось, что неопытного охотника стая волков вполне могла загрызть.
Мы с бабушкой жили вдвоём вроде и почти в центре деревни, но у пере-леска, разделяющего село пополам. Да и хата была даже не саманная (не-обожжённый кирпич из глины и навоза) как у большинства, а плетённая из лозы и забитая глиной. Занесённая зимой сугробами изба тепло держала как иглу у эскимосов. Казахи тоже предпочитали глинобитные постройки. И полы у них были тоже глиняные, покрытые слоем смеси глины и яиц. У бабушки пол в избе сделали всё-таки из досок. Выскобленные добела они выглядели даже нарядно. Крыша и лабаз крыты вопреки логике соломой. Почему такая разноплановая несуразность, бабушка объясняла бесшабашностью деда Сёмича, цыгана от роду. Ещё до советской власти в нашей деревне долго стоял табор. Потом откочевал. А дедушка предпочёл остаться подле русской Марфы, то бишь моей бабушки.
