Гражданская, а потом и Отечественная войны, а затем повальный тиф унесли всех близких. Была в деревне кое-какая родня, но это так, для счёта. Ко всему у нас и ружья-то не было, как и электричества в большинстве дво-ров. Не было и коня. При коллективизации забрали всех дедовых красавцев, сказали «не положено». Так что возили накошенное втихаря от объездчика в пролеске сено на корове. Косили чуть свет и почти затемно вечером. Не со-стояли мы с бабушкой в колхозе, и сено нам было тоже «не положено». А держали мы корову, тёлку да овец до трёх десятков. Кур не считали. Огород советская власть разрешала иметь до 50 соток. Дальше росли бурьян и ло-пухи. Опять же «не положено». Хотя бабушке было под 80, а мне 12 лет. С огорода и скотины в основном и кормились.
Жили по тем временам хорошо. У меня имелись даже хромовые сапоги и гармошка. Сапоги я даже один раз одевал сфотографироваться: они были «на вырост». А чтобы пойти в школу, мне нужно было за лето заработать 100 трудодней. Уж очень мне нравилось работать на лобогрейке и конных граб-лях, случалось и прицепщиком на тракторе, а по сути – трактористом.
Зиму я обожал. В Даниловский колодец, что за километр от нас, за пре-сной водой для коровы и супа ходить не надо – снегу полно. В библиотеке книжек вволю, особенно фантастики и приключений, а ещё про лётчиков, партизан и разведку. Правда, бабушка грозилась книжки порубить, потому что сена забывал дать овечкам и корове да навоз убрать. Но обходилось как всегда хворостиной пониже спины.
А в буран все пацаны в деревне сидели по домам. И так два-три дня кряду. Читай – не хочу. Наколешь от полена лучин посуше, воткнёшь в двер-цу, зажжёшь и валяй хоть до полуночи! А спал на топчане с овечьими овчи-нами. Бабушка – за печкой на мешках с шерстью. А буран воет, да так, что душу леденит. И волки поддают вовсю. А наш Шарик зимовал со скотиной. В зиму оставляли с пяток ярок и баранчика на расплод, столько же кур, но в хате. Это чтобы неслись зимой. Две овцы уже окотились и ягнят из избы от-правили к мамашам. И вот ночью, в самый буран, слышу:
– Сы-ыночка, Валера, вставай! Волки нашу скотину режут! Бери дедову лампу, да топор, а я вилы…
Из хлева было слышно, как бьются овцы, спасаясь от волка, да блеют тоненько ягнята: «Мме-е-е», да истошно корова: «Муу-ых!!» Визжал от страха Шарик.
Из сенец открыли хлев. Пахнуло холодом и зарядом снега. Что это?
В самой средине лабазного настила зияла дырища. Возле неё сгрудились волки. Они, как видно, пытались взять реванш на первую добычу. Животный запах дурманил их, близкая кровь и голод туманили их поступки. Они попросту начали грызться между собой: вот ведь она, желанная добыча!!! В итоге свары один из них был сброшен вниз. Скотина же металась и голосила о помощи.
Волк опешил. По привычке рвать добычу стаей, он озадачился ещё и полоснувшим по глазам светом лампы-шахтёрки. Мы с бабушкой тоже замерли: что делать?
– Ах, сука, на тебе! – хрипло крикнула бабушка и метнула в волка вилы, но лишь задела вскользь. А я тут же саданул его топором по голове, метя между горящих от злости глаз. Волчара, заливаясь крвью, и, ослеплённый зарычал, попятился в угол, как видно, поджидая подмоги от стаи, как обычно. Но тут наша корова Зорька, взмотнув головой, рогами припёрла в угол волка и замычала что есть мочи. Бабушка подскочила к серому разбойнику да и проткнула ему живот вилами. Волк завизжал по-щенячьи, пытаясь лапами достать до коровьей морды. В этот момент я его саданул топором в открывшийся пах. Серый дернулся и затих. И тут только мы с бабушкой увидели здоровенную дыру в крыше лабаза, а там зелёными огнями горят волчьи глаза. Не рискнули они прыгнуть вниз, вослед своему, скорее всего, вожаку. Сверкнули глазами, злобно завыли в тон бурану и… тут же услышали злобный рык на-шего дворняжки Шарика. Господи, глупышка, да куда же ты против четырех пар клыков?! Схватка была молниеносной. Тело нашего хранителя мы не нашли, и днем. Похоже, голодные и обозлённые волки разделались с ним ещё до перелеска. Глаза верного пса будто говорили: «Я вас защищу!»
Буран завывал до утра, будто пел заупокойную нашему лохматому герою.
Зорька долго не поддавалась уговорам бабушки и не выпускала мёртвого волка.
Я потом ободрал хищника, а шкуру принял заготовитель даже не выделанной за хорошие для нас с бабушкой деньги – 50 рублей. Бабушка купила в кооперации «белоголовку» на Паску и селёдку «залом» и мне кулёк пряников. А наша Зорька через пару дней оправилась и снова стала давать по ведру, а то и более молока. Так её и прозвал потом деревенский пастух дед Курушин: «Зорька-волкодав».
Есть расхожая фраза: «Умереть от страха». Странно, но почему-то многие стремятся добровольно или невзначай «глотнуть адреналина». Превзойти себя, стихию, ситуацию… Где та грань возможного, когда человек ярко осознаёт свою бренность, но продолжает «держать старуху смерть за горло».
