— Да от батюшки новое письмо пришло, — пояснил Сергей. — Спрашивает, дескать, как проявляете доблесть в служении Отечеству? Какие подвиги совершаете на поле брани, сыны мои дорогие? А нам что писать? Жрём, пьём, панянок молодых щупаем? Иногда в карауле стоим, скучаем.
— Ах, вот оно что! — улыбнулся Алексей. — Не всем же с Тормасовым в поход идти. Караул — тоже дело важное. Напишите батюшке, что отбили несколько попыток проникнуть в казармы дерзких лазутчиков, переодетых барышнями.
— Тебе бы всё шутки шутить, — нахмурился Александр, — а у нас батюшка знаешь какой. Ух, кремень! — Он сжал огромный кулак и потряс им в воздухе.
О батюшке Авиновых Алексей был наслышан. Его всегда удивлял тот трепет, с которым оба брата-богатыря говорили о своём родителе. Совершенно бесстрашные удальцы Александр и Сергей, с которыми опасались связываться даже командиры, становились похожими на овечек, лишь заходил разговор об отце. Тот считал, что главное предназначение мужчины — подвиги во славу Отечества, и отправляя сыновей на военную службу, строго-настрого велел им не срамить честь фамилии и без доблестных дел домой не возвращаться. А какие же тут дела, если русско-польская война закончилась раньше, чем им удалось вступить в бой, а сидение в Варшавском гарнизоне вообще не сулило участия в сражениях. Каков же должен быть отец этих двух молодцов, если вызывал такое уважение у сыновей? Алексей представлял его здоровенным крепким мужчиной под стать Авиновым, со свирепым выражением лица и огромными кулачищами. Силищи у него должно быть немеряно, а один взгляд наверняка приводит в трепет домочадцев. Своего отца Алексей почти не помнил. В памяти мелькал высокий мужчина, от которого пахло табаком и псиной, когда он изредка брал Алёшку на руки. Матушка говорила, что заядлым был охотником. Раз попал глубокой осенью под сильный ливень и промок до нитки. А тут ударил морозец. В общем, застудил отец грудь и помер дома в горячке и в бреду. Остался на память только плохонький портрет с потускневшими красками. Да ещё большой крест нательный серебряный старинной работы. Матушка надела его на Алексея с благословением, провожая сына на военную службу. Так и не снимал его капрал никогда, кроме походов в баню.
На какое-то время воспоминания и Авиновы отвлекли Алексея от мрачных мыслей о Кати, но тут Сергей спросил:
— А ты чего нос повесил? Опять беда на любовном фронте?
Алексей кивнул:
— Крупный конфуз у меня с подполковником в четверг вышел. Чуть не побились с ним. Не хочет меня даже слушать старый чёрт. К Катеньке и приблизиться не могу.
— А пробовал?
— Ездил к ним домой вчера вечером, думал, подостыл подполковник. Надеялся, что супруга его образумила.
— И что?
— С порога выпустили на меня денщика Елизара с ружьём. «Убирайся, — кричал, — охальник, пока грех на душу не взял!»
— Во как? — Александр приподнял бровь. — Э-э, брат, так это они цену набивают. Видать, хотят девицу свою под венец поскорее, а не просто так… Жениться тебе придётся, чтобы к Катеньке приближаться, — хмыкнул он.
— В том-то и дело, что я просил руку и сердце Кати, а отец словно белены объелся! Орёт, слюной брызжет, чтоб я и думать забыл.
— Так может, у неё жених есть? — поинтересовался Сергей.
— Нет никого, она сама сказала, — вздохнул Алексей. — Мы любим друг друга, а тут… Жить без неё не могу!
— Слушай, ты только не раскисай, — старший Авинов неожиданно посмотрел на Алексея с сочувствием. — Погоди немного, не лезь на рожон, пусть всё утрясётся. Вам с твоей Катенькой, может, препятствия только на пользу пойдут. Заодно чувства проверите. Скоро Страстная седмица, в строгий пост страсти поутихнут, подполковник подобреет. А после Воскресения Христова на праздничной неделе в самый раз бухнуться ему в ноги и просить руки дочери. Кто ж в такой светлый праздник откажет?
— Сашка, дай я тебя расцелую за хорошие мысли! — Алексей с благодарностью посмотрел на друга.
— Но-но! С караульными не балуй! — Тот снова выпятил грудь и подмигнул Алексею. — С тебя завтра по кружке пива нам с Серёжкой.
Алексей не преувеличивал, когда говорил, что накануне вечером у дома Кайсаровых его встретил вооружённый Елизар. Разгневанный Панкрат Васильевич строго-настрого приказал денщику не пускать капрала Громова даже на порог и пригрозить оружием, если тот будет настаивать.
— Неужто прям стрелять в него? — выпучив от страха глаза, спрашивал старик. — Что ж он за злодей такой?
— В него не надо, — подполковник спохватился, что в желании уберечь дочь от кавалера, может зайти слишком далеко. — Так, пальнёшь в случае чего в воздух для острастки.