Кати в это время находилась в своей комнате и, к счастью, не слышала этот разговор, иначе у неё бы точно остановилось сердце от страха за любимого. На вчерашнем семейном совете, где Кати присутствовала в качестве обвиняемой без права оправдания, было решено, что до самого отъезда в Тополиное она больше не ступит ни шагу из дома одна. Только в сопровождении матушки или в крайнем случае Феоктисты. Дышать воздухом в одиночестве девушке разрешалось только в саду пани Рапацкой, да и то потому, что он хорошо просматривался из окон. Поначалу Панкрат Васильевич требовал, чтобы супруга с дочерью покинули Варшаву как можно скорее. Но Ульяна Назаровна быстро остудила пыл мужа, заявив, что не собирается увязнуть где-то на раскисшей дороге.
— К чему такая спешка? — недоумевала она. — С Кати мы всё решили — она видеться ни с кем не будет. Вот встретим все вместе Воскресение Христово, отгуляем пасхальную неделю и можно будет в путь собираться. Там уж и весна вступит в права, дороги высохнут, солнышко пригреет. Чай, не день-два к Тополиному добираться.
Кати слушала родителей сквозь слёзы и пробовала возражать:
— Неужто вы совсем меня не любите и хотите сделать несчастной? Матушка! Батюшка! Вы же сердце моё разбиваете!
— Вон как голову задурил капрал девчонке! — возмутился подполковник. — Обвинить родителей в нелюбви додумалась!
— Не девчонка я уже! — воскликнула Кати. — И понимаю, когда мне голову дурят, а когда любят всем сердцем!
— Душенька, успокойся, — обняла её Ульяна Назаровна. — Тебе только кажется, что ты понимаешь. Это от излишней молодой горячности. Всё пройдёт, поверь мне.
В глубине души она сочувствовала дочери. В памяти всплывали неясные воспоминания о собственных первых влюблённостях, первых терзаниях, теперь, спустя годы, казавшимися такими пустыми и бессмысленными, даже смешными. Поэтому мать искренне считала, что они всё делают на пользу дочери. И когда-нибудь, обзаведясь семьёй и детьми, живя в тихом имении, Кати вспомнит, как они позаботились о её счастье, и раскается в брошенных сегодня упрёках.
Когда в пятницу вечером под окнами послышался топот копыт, затем сменившийся быстрыми шагами, Ульяна Назаровна велела Кати идти в свою комнату и не выходить из неё. Тогда же Елизар, потрясая ружьём, выпроводил Алексея, а девушка проплакала весь вечер. Окна её комнаты выходили в сад, звуки улицы не доносились сюда, и она не знала, что Алексей уехал не сразу. Когда он в расстроенных чувствах усаживался на лошадь, из темноты вдруг вынырнула Яся.
— Добры вечур, пан Алекси, — поздоровалась она. — Так давно вас не видела. Вы в гости к Кайсаровым?
— Нет, уже из гостей, — буркнул капрал и спохватился: — Вам тоже доброго вечера.
— Так быстро погостевали? — удивилась Яся. — Мне здалось, вы только приехали.
— Так и есть, но… мне… — Алексей замялся. Не говорить же этой строящей ему глазки панянке, что его выставили вон. — Я вспомнил, что должен срочно вернуться в казарму.
— Как жаль. Я подумала, если у подполковника вам не рады, может, зайдёте к нам? Матушка будет довольна, она любит гостей. А я, — она взяла лошадь под уздцы, подошла к Алексею вплотную и прошептала, призывно глядя ему в глаза, — буду счастлива…
— Послушайте, пани Яся, — сказал Алексей, забирая уздечку из рук девушки. Лошадь при этом словно почувствовала настрой хозяина и отступила на пару шагов, — вы, безусловно, очень красивы. Но для меня существует только одна женщина — Катерина Панкратовна. Поэтому перестаньте случайно встречаться на моём пути и… найдите себе другого гостя.
С этими словами он тронул бока лошади и поскакал прочь от дома, оставив Ясю в отвратительном расположении духа.