Ульяна Назаровна, как назло, собиралась в этот раз на службу медленно. Панкрат Васильевич домой не пришёл ни ночью, ни утром, поэтому мать Кати находилась в плохом расположении духа, по обыкновению в такие минуты жаловалась на головокружение и придиралась к одевшейся по-простому, а не по-воскресному, Феоктисте. Кати смиренно ждала Ульяну Назаровну, пока не услышала звон колоколов.
— Матушка, да пойдёмте уже! — не выдержала она. — Опоздаем к началу службы, перед отцом Афанасием неудобно будет.
Услышав о священнике, Ульяна Назаровна заторопилась и наконец-то вышла на улицу. Отец Афанасий, сухонький седой старичок с тихим голосом и кроткими голубыми глазами, всегда был добр и снисходителен к своим прихожанам, прощал им все грехи на исповеди и произносил искренние проповеди, берущие за души и растапливающие самые чёрствые сердца. Ему нелегко было нести слово Божие в Варшаве, где большинство жителей исповедовали католицизм. Теперь, с усилением русского влияния и обретением православными защиты, стало полегче. А в прошлые годы отцу Афанасию пришлось хлебнуть несправедливости. Поговаривали, что ему дважды сжигали дом, находившийся по соседству с церковью, несколько раз травили дворовых собак, но отец Афанасий от этого не озлобился, наоборот, воспринимал нападки как испытание и сносил всё со смирением. Свою жизнь он посвятил служению, но от мирян многого не требовал — лишь раз в неделю прийти в храм Божий и выразить тем самым почтение Создателю. На опоздавших к Литургии отец Афанасий обычно смотрел с такой укоризной и печалью, что невольно хотелось провалиться сквозь землю от стыда.
Ульяна Назаровна, Кати и Феоктиста шли быстро, изредка здороваясь со знакомыми. Их было не так много, в основном семьи военных, тоже снимающих жильё в Праге, и несколько лавочников и рыночных торговок. Возле самого храма им встретилась знакомая молочница с мужем, спешащие в костёл. Ульяна Назаровна приветливо улыбнулась и кивнула, но молочница сделала вид, что не знает её и молча прошествовала мимо.
— Что это с ней? — удивилась мать Кати, обернулась и заметила, как супруг молочницы плюнул им вслед. — Феоктиста, ты видела это? — она с удивлением взглянула на служанку.
— Видела, матушка, — вздохнула та. — Говорила ж вам и Панкрату Васильевичу. Враги вокруг нас.
— Не враги, а дерзкие нахалы. Больше ничего у них не покупай.
— Как скажете, — согласилась Феоктиста.
Кати не слышала разговор матери и служанки, она шла с быстро бьющимся от волнения сердцем и немного успокоилась, лишь войдя в церковь. Литургия ещё не началась, негромко читались «часы», но прихожан на удивление оказалось совсем мало. В свечном ларьке обычно управлялись две местные женщины, а сегодня вместо них неумело возился мальчик-подросток из певчих.
— А где Агнешка и Гося? Заболели? — участливо поинтересовалась Ульяна Назаровна.
— Нет, — покачал мальчик головой, — испугались.
— Чего?
Мальчик вскинул на неё большие удивлённые глаза.
— Вы разве не были на вечерней службе?
— Нет.
— Вчера ворвались какие-то люди и разбросали тут бумажки с угрозами. Многие испугались и сразу ушли.
— Надо же! А что за бумажки?
— Не знаю, — мальчик пожал плечами, — отец Афанасий велел все сжечь. Свечки брать будете?
Пока мать покупала свечи и подавала прошения о здравии, Кати быстро выскользнула из храма и прогулялась во внутренний дворик проверить, не прибыл ли Алексей до начала службы. Сам внутренний дворик её не интересовал, там стояли пару сколоченных деревянных лавок, на которых часто отдыхали старушки. Но от него вела короткая тропинка в узкий закуток, спрятавшийся между забором дома отца Афанасия и тыльной стеной подсобного помещения храма. Сюда никто не заглядывал, и это место как нельзя лучше подходило для встречи влюблённых. Алексея ещё не было, и Кати вернулась в церковь как раз к началу Литургии. Не заметившая короткого отсутствия дочери Ульяна Назаровна выдала ей и Феоктисте свечи и принялась обходить тёмные иконы, перед каждой опускаясь на колени и смиренно склоняя голову. Кати неслышно следовала за матерью, механически ставила свечи и оглядывалась на входящих прихожан. А их действительно сегодня было совсем мало, несмотря на неделю Марии Египетской. Кати вспомнила, что дома, в Тополином, в крохотной церквушке на эту службу собиралось всегда много людей послушать о женщине, богатой и знатной, бросившей всё ради веры и удалившейся в пустыню. А здесь… Впрочем, возможно, их тоже испугали вчерашние листочки с угрозами. Интересно, что же такое там было написано? Поставив свечи, Кати пристроилась рядом с матерью напротив Царских врат и попыталась внимать молитвам отца Афанасия, но мысли уносили её далеко за пределы храма. Она представляла Алексея, скачущего к ней на встречу, краснела от волнения и замирала с улыбкой на губах, а то вдруг ей казалось, что её письмо лежит в кармане корчмаря, и он позабыл отдать его капралу. От этого ей становилось страшно, она бледнела и начинала креститься невпопад.