Костюшко прекрасно понимал, что в этом случае его армию ждёт поражение, поэтому он выдвинулся наперерез Ферзену на юго-восток от Варшавы и занял очень хорошую позицию на возвышенности неподалёку от села Мацеёвице. У этой позиции был лишь один недостаток — в тылу Костюшко оказалась заболоченная местность, по которой нельзя было отступать. Но польский генералиссимус отступать и не собирался. Его солдаты должны были двигаться только вперёд. А чтобы у них даже мыслей не было об отступлении, Костюшко приказал использовать заградотряды и выставить часть пушек, заряженных картечью, позади линии боевого столкновения, чтобы было чем стрелять в бегущих. Так сильно генералиссимуса впечатлил разгром Сераковского под Брестом.
Оценив с возвышенности превосходящие силы Ферзена, Костюшко послал гонца к стоящей неподалёку дивизии Понинского с приказом о присоединении, но гонца перехватил казачий отряд генерала Денисова. А Ферзен тем временем решил первым идти в атаку и направил на левый фланг врага кавалерию.
Вигель с нетерпением ждал, когда наступит черёд пехоты. Давно он не испытывал такого возбуждения, с тех самых пор как пришлось с боем вырываться весной из Варшавы. Но тогда он был среди обороняющихся, а теперь — среди атакующих. Вигель оглянулся на Васильева — у того ни капли страха в глазах, только решимость и злой блеск, как и у других, сосредоточенно ожидающих приказа идти в бой.
Бравая кавалерия сделала своё дело, смяла неприятеля, внесла сумятицу в его ряды и передала эстафету пехоте.
— Вперёд, братцы! — закричал Вигель и сам не услышал своего крика, потонувшего во всеобщем рёве. — Накажем поляков за Варшаву!
Артиллерия дружно громыхнула пушками, пехота пошла в бой, и совсем скоро сражение окончилось разгромом войска Костюшко. Поляки, расслабленные вялотекущей осадой Варшавы, не ожидали такого напора от русских. Много поляков полегло в бою, но и бежало, спасаясь от русских, немало. Ни болотистая местность, ни заградотряды не помогли. Сам Костюшко скакал следом за удирающими остатками своего войска, призывая вернуться на поле боя. Но куда там! Зато призывы Костюшко были услышаны казачьими отрядами, и военная удача отвернулась от польского генералиссимуса. В битве при Мацеёвице «диктатор восстания» Тадеуш Костюшко стал пленником. Несмотря на сильную озлобленность на него среди русских солдат, раненому врагу оказали помощь и под конвоем отправили в Киев, как можно дальше от мятежной территории. Над Варшавой стремительно сгущались тучи возмездия.
После разгрома Сераковского Суворов остановился в Бресте, чтобы дать своему войску передышку и дождаться подхода корпусов генералов Дерфельдена и Ферзена. Полководец отстоял панихиду по погибшим и самолично обошёл всех раненых. Большинство местных жителей были веры греческой, и отношение к русским у них сложилось благожелательное. Католики же вели себя настороженно, с неприязнью, но со стороны солдат им никто обиды не чинил. В войсках генерал-аншефа царила строгая дисциплина, а сам он не уставал повторять напутствия, как относиться к вооружённому врагу и простым обывателям. Врага, особенно сопротивляющегося, Суворов требовал уничтожать, а у жителей озлобления не вызывать, грабежами и мародёрством не заниматься. Это не касалось штурма крепостей, после падения обороняющихся цитаделей какое-то время всё могло служить законной добычей. Требования были справедливы и, несмотря на витавшую над армией жажду мести, солдатами выполнялись.
Сентябрь уже заканчивался, а войско всё ещё находилось в Бресте. Алексей понимал причины длительной остановки, но любое промедление казалось ему напрасным расточительством времени. Неизвестность о судьбе Кати мучила его и не давала спать по ночам. Он не представлял, как женщинам живётся в плену. Воображение рисовало ужасные картины, от бессилия Громов сжимал кулаки и утешался тем, что плен всяко лучше смерти. Как и Кати, томящаяся в неволе, за прошедшие с момента расставания месяцы, Алексей сильно изменился внешне. Появилась холодная суровость во взгляде, резче выступили скулы, между бровями над переносицей залегли глубокие морщины. Всё что оставалось юношеского в лице — бесследно стёрлось, Алексей возмужал. В Бресте его повысили в звании до старшего сержанта, и теперь в его подчинении находилась рота кавалеристов. Люди разные, каждый со своим характером, но Алексей нашёл со всеми общий язык. Иногда вспоминал о сослуживцах из отделения, оставшегося в Варшаве, хмурился, и складки между бровями становились глубже.
Как-то, бесцельно прогуливаясь вдоль лагеря, Громов обратил внимание на трёх старших офицеров, о чём-то спорящих с невысоким худощавым старичком. Тот держал за уздечку довольно ладную хоть и немолодую кобылку, несогласно мотал головой и в нетерпении даже притопывал ногой. Из праздного любопытства Алексей подошёл ближе и услышал обрывок разговора.
— … не в вашем почтенном возрасте, — говорил один из офицеров. — Зря проделали такой путь. Возвращайтесь домой.