— А кто вас, дуру старую, за язык тянул выхваляться, как стреляли в русских солдат? А? — взвился Чеслав. — Пол Варшавы знает, что Ярошевская убийца!
— Ты-то тоже хорош, не забыл? С Радзимишем ходил, громил квартиры военных! Думаешь, тебя помилуют?
— Вот и славно поговорили, — корчмарь устало провёл рукой по лицу. — Если придут — так добрую половину Варшавы призовут к ответу. Так что, матушка, не волнуйтесь, кары никто не избежит. Поэтому сделать надо всё, чтобы город русские не взяли. С завтрашнего дня тоже пойду в Праге укрепления строить.
Он прошёл в кухню и вскоре вышел оттуда с корзиной, наполненной хлебом, кусками холодного пирога, молоком и запеканкой.
— Ты опять продукты выносишь? — мать взглянула на Чеслава с недовольством. — То кормил тех, кто в крепостях держал осаду, а теперь кого?
— Тех, кто на валу в Праге работает.
С этими словами корчмарь покинул «Весолек» и направился в сторону Вислы. Но вместо того, чтобы перейти мост, он быстро пошёл вдоль реки по-над самым берегом, потом свернул на тонкую тропинку среди густого кустарника и так, позади дворов, совершенно незаметно добрался до дома, где уже пять месяцев томилась Кати.
Глухонемая старуха с равнодушным видом возилась на огороде. Вот кто пребывал в безмятежном неведении относительно происходящего. Её одинаково не тревожили ни грохот пушек во время осады, ни крики боли и отчаяния запертой наверху женщины. Чеслава глухонемая заметила и приветливо кивнула ему. В эти месяцы он был одним из немногих, с кем старуха виделась. Корчмарь приносил ей хлеб и немного мяса, иногда за мелкую монету покупал её овощи и зелень. Раз в две недели глухонемая выбиралась к ближайшим соседям за молоком и яйцами. В центр Варшавы она больше не ходила. Город всегда пугал её многолюдностью и при этом тишиной в голове, а после увиденных погромов так и вовсе стал чужим, полным опасностей.
Чеслав знаками показал ей, что принёс хлеб, и вошёл в дом. Оставил подношение старухе на грязном кухонном столе, а сам быстро поднялся по лестнице. У двери постоял, прислушиваясь, повернул ключ в замке и резко распахнул её, отступив на шаг. Ничего не произошло. Кати даже не шелохнулась, с безучастным видом она сидела на кровати, уставившись в стену.
— А вот и я! — нарочито бодрым голосом проговорил Чеслав. — Соскучилась? Проголодалась, певно? Я тебе еды принёс, — продолжал он, выкладывая на стол пирог и молоко. — С продуктами теперь туго, но я для своей богини чего хочешь достану.
Корчмарь подошёл к Кати и встал, глядя на неё сверху вниз. Даже родная мать сейчас с трудом узнала бы в этом бледном исхудавшем создании с растрёпанными волосами и потухшим взглядом свою красавицу Кати, когда-то привлекавшую внимание весёлым огнём в глазах и живым румянцем. Если бы Ульяна Назаровна увидела её сейчас, то ужаснулась бы. Но у Чеслава, упивавшегося властью над бедной девушкой несколько месяцев, по-прежнему при виде неё воспламенялось сердце.
— Может, поешь сначала? — глухо проговорил он, расстёгивая платье Кати и жадно сжимая её грудь. — Я подожду.
— Нет, — она быстро покачала головой. — Я не голодна.
— Тогда встань!
Кати послушно поднялась. Он быстрыми, привычными движениями раздел её, несколько раз ударил, заломил руки, дождавшись, пока она закричит от боли, потом резко толкнул на кровать…
— Забыл сказать, что осада Варшавы закончилась, — сообщил Чеслав, поспешно одеваясь. — Русские и пруссаки ушли. Генералиссимус прогнал этих трусливых псов. Так что больше звуки выстрелов не будут тебе докучать.
Чеслав не заметил, как при этих словах у Кати, лежащей на кровати с безучастным видом, глаза наполнились слезами. Он что-то говорил ещё перед тем как уйти, но она его не слышала. В голове билась одна и та же мысль: «Они ушли, все ушли, никогда мне не выбраться отсюда». Оставшись одна, Кати медленно встала, налила в ковш воды и долго, старательно обтиралась мокрой тряпкой, чуть не сдирая кожу в тех местах, где её касался ненавистный тюремщик. Потом девушка оделась, опустилась на колени и как обычно принялась умолять Бога послать ей поскорее смерть. Иногда её посещала страшная мысль, что на самом деле она умерла тогда ещё, в апреле, вместе с матушкой и батюшкой. Но за какие-то страшные прегрешения Господь отправил её в ад. Просто ад вовсе не такой, каким его расписывают набожные старухи и деревенские батюшки. Нет в нём печей и сковородок, на которых черти жарят грешников. Ад — это вот эта комната и корчмарь-насильник. Кати не сомневалась, что под его личиной прячется сам сатана, ибо не может так обходиться с человеком человек. Но она гнала такие мысли, ибо они сулили нескончаемые мучения, а всё, о чём мечтала Кати — это избавление от них.