Кровавое евангелие полностью

Эрин, не сдержавшись, громко рассмеялась; в ее смехе слышались даже истерические нотки, поэтому она быстро замолчала.

— Я не могу даже и представить себе это, — пожал плечами Амбросе, пропуская мимо ушей смех Эрин.

Повернувшись к двери, падре открыл ее железным ключом, который все еще держал в руке. Толчком он распахнул дверь, и на них хлынул свет, а позади них оставался полутемный вестибюль.

Вся группа последовала за Амбросе. Джордан, шедший замыкающим, вошел в длинный каменный проход, пол которого был покрыт мягкой персидской ковровой дорожкой, а стены завешаны гобеленами. В настенных светильниках горели электрические лампы. По обеим сторонам прохода — ряды закрытых деревянных дверей.

Джордан задул свою свечу, но счел за лучшее сохранить ее на тот случай, если понадобится ради выхода на свободу проделать только что пройденный путь в обратном направлении.

Падре Амбросе, снова заперев дверь на ключ и положив его в карман, показал рукой направо.

— Вот ваша комната, доктор Грейнджер. А напротив слева — ваша, сержант Стоун. В комнатах вы можете привести себя в порядок.

— Мы не хотели бы разлучаться, — сказал Джордан, взяв Эрин за локоть.

— Даже во время мытья в ванной? — ледяным голосом спросил падре Амбросе.

Щеки Эрин вспыхнули. Джордан с удовольствием наблюдал за ней.

— Здесь вам ничто не угрожает, — успокоил их Корца. — Я же обещал вам.

Эрин переглянулась с Джорданом, взглядом передавая ему сообщение. Она хотела поговорить, когда они останутся вдвоем — это означало не противоречить священнику и дождаться, когда он уйдет.

Стоун согласился с нею. По крайней мере, сейчас.

21 час 24 минуты

Проводив глазами пару, разошедшуюся по выделенным им комнатам, Рун последовал за Амбросе вверх по проходу к другой двери, которую тоже надо было открыть. В этом храме было очень много замков, охранявших множество секретов, но сам этот проход вел к винтовой лестнице, вырубленной в скале больше тысячи лет назад.

Руну все здесь было знакомо до мелочей. Он пошел ко входу, но Амбросе, вытянув руку, преградил ему путь.

— Постой, — повелительным голосом произнес он. Маску любезности, в которой он предстал перед гостями, словно сдуло с его лица, обнажив его омерзительную сущность. — Я не представлю тебя Его Высокопреосвященству в одежде, заскорузлой от крови беспощадного волка. Даже я не могу нюхать это зловоние.

Рун вспыхнул и, не скрывая свою злость, ответил:

— Бернард видел меня и в более худшем виде.

Амбросе мог выдержать бешенство Руна не более секунды. Его рука опала, он отпрянул назад, его сердце во всю силу заколотилось от страха. Рун почувствовал себя капельку виноватым — но всего лишь капельку. Он знал, что за фрукт этот Амбросе. Им двигали низменные человеческие желания, обусловленные его чином, которым он очень гордился, а также его должностью помощника кардинала Бернарда. Но Рун очень хорошо знал цену лояльности этого человека. Амбросе оберегал положение Бернарда среди церковных иерархов, как преданный сторожевой пес, — и в собственной отвратительной манере верно служил кардиналу, неусыпно следя за тем, чтобы никто не посмел оскорбить или пренебрежительно отнестись к начальству.

Но у Руна не было времени для подобных любезностей. Пройдя мимо Амбросе, он взбежал по лестнице, оставив падре далеко позади, и самостоятельно прошел по темным переходам, пока не оказался перед дверью из красного дерева, ведущей в кабинет Бернарда.

— Рун? — окликнул его изнутри кардинал, раскатисто, с латинским акцентом произнося звук «р»; в голосе, которым он произнес это имя, слышалась мягкость и теплота дружбы, проверенной веками. — Входи же, сын мой.

Рун вошел в комнату, освещенную одной белой свечой, горящей в изящном золотом канделябре. Даже в этом слабом свете он увидел усыпанный драгоценностями шар возле массивного письменного стола, старинное деревянное распятие, висящее на стене, и ряды томов в кожаных переплетах, закрывающие одну из стен. Корца вдохнул знакомый воздух, пропитанный запахами пергамента, кожи и пчелиного воска. За прошедший век в этой комнате ничего не изменилось.

Бернард поднялся ему навстречу. На нем было полное облачение кардинала, сшитое из малиновой ткани, поблескивающей при свете свечи. Он тепло приветствовал Руна, заключив его в объятия и ничуть не смущаясь мерзким запахом крови беспощадного волка, которой была залита его одежда. Бернарду — а он и сам был сангвинистом — довелось в прошлом участвовать во множестве сражений, и его совершенно не смущали такие, вполне естественные, последствия жестокой борьбы.

Подведя его к столу, кардинал пододвинул стул поближе.

— Садись, Рун.

Покорно сев, Корца постарался устроиться на стуле поудобнее, впервые почувствовав боль от недавно полученных ран.

Бернард, вернувшись в свое кресло, поставил на стол золотую чашу, наполненную освященным вином, и подвинул ее к Руну.

— Ты немало настрадался за эти последние часы. Пей, а потом мы поговорим.