Неожиданно для него незнакомец вдруг опустился на колени рядом с ним. На нем были щегольские бриджи и кожаная куртка с поясом. Дорогие, начищенные до блеска черные туфли были в грязи. Несмотря на хриплый голос и акцент, его изящная и дорогая одежда свидетельствовали о его благородном происхождении.
Чувствуя нарастающее раздражение, Рун повернулся к нему; ему сразу бросилось в глаза то, что у незнакомца длинные черные волосы и белесые брови. Его припухшие губы искривились в улыбке, хотя Рун, как ни старался, не мог понять, что его рассмешило.
Ну всё… уже и так поздно.
Рун, намереваясь подняться с колен, подобрал полы своей грубой измятой сутаны. Но подняться ему не удалось — незнакомец, заломив ему руку за спину, уложил спиной на влажную землю, словно собираясь заняться с ним любовью. Рун открыл было рот, намереваясь закричать, но этот человек накрыл своей холодной ладонью его рот и часть лица. Рун пытался сбросить его с себя, но его противник, захватив одной рукой оба его запястья, держал их без всяких усилий, словно это были ручонки младенца.
Рун продолжал сопротивляться, но этот мужчина, крепко держа, пригибал его к земле. Прижимаясь своей колючей щекой, он повернул голову Руна так, чтобы обеспечить доступ к его шее.
Неожиданно Рун все понял, его сердце лихорадочно забилось. Он уже слышал рассказы о таких монстрах, но никогда не верил им.
До этой минуты.
Острые клыки впились ему в горло, забирая его чистоту и непорочность, оставляя только боль. Он закричал, но ни одного звука не раздалось из его горла. Боль медленно превращалась во что-то другое, во что-то мрачное: блаженство охватило его…
Кровь Руна, пульсируя, вытекала из него, сразу же попадая в голодный рот незнакомца, холодные губы которого от притока его крови становились теплее.
Корца не прекращал борьбу, но сейчас уже с меньшими силами — потому что, если говорить правду, он и не хотел, чтобы этот человек прекращал свое дело. Его рука поднялась и помимо его воли прижала его лицо к своему горлу. Он понимал, что грешно предаваться подобному блаженству, но сейчас его это не заботило. Грех перестал что-либо значить для него: только бы чужой язык подольше оставался в ране на его горле, а острые зубы вгрызались бы в его мягкую нежную плоть — вот чего он желал сейчас.
В его сознании уже не осталось места для святости, только исступленный восторг, который сулил освобождение.
Наконец этот человек отпрянул от него.
Рун продолжал лежать, опустошенный, умирающий.
Сильные пальцы взъерошили его волосы.
