Эрин твердой рукой нажала на курок три раза подряд. Все три пули прошли навылет через грудную клетку Батории и вошли в заднюю часть тела
Батория рухнула назад, задержавшись спиной о стену, ярко-красное пятно на ее груди все ширилось. Она соскользнула на пол, ее серебристые глаза широко раскрылись от удивления. Пистолет выпал из слабеющей руки, зазвенел об пол, падая возле нее.
Добравшись до Батории, волк положил голову ей на колени. Она, подняв руки, обвила ими его голову.
Позади них Рун с трудом поднялся на ноги и поднял с пола пистолет Батории. Выпрямившись, он повернулся и посмотрел на Эрин. При виде ее его губы растянулись в некое подобие усталой улыбки – видя ее на ногах, он испытывал явное облегчение, а возможно, и более сильные чувства. Как бы то ни было, Эрин понимала, что это была его первая искренняя и честная улыбка, обращенная к ней. Он выглядел молодым, ранимым и очень человечным.
Она, спотыкаясь, двинулась к нему, но Джордан потянул ее назад.
– Не стоит подходить ближе.
В его руке был пистолет, направленный на Руна.
Улыбка сошла с лица Корцы, и мир померк в его глазах.
Батория ласково поглаживала огромную голову волка, лежавшую на ее коленях. Она чувствовала его агонию, слышала его стоны – это ее кровь стала для него отравой. Ярко-красные, с серебристым оттенком, потоки струились по ее груди, образуя лужи на коленях, там где он лежал, они сжигали его шкуру, погружали его в агонию.
Батория пыталась оттолкнуть его от себя, но он, несмотря на боль, прижимался ближе к ней, потому что не мог не быть с ней.
У нее уже не было сил на то, чтобы прогнать его, она наклонилась к нему, а он смотрел на нее одним уже закатившимся глазом. Батория запела ему прощальную колыбельную. В ней не было слов. У нее не хватало дыхания на то, чтобы произносить слова. В этой ее песне было что-то более глубокое, чем то, что может выразить язык. Она пела и видела летнее солнце, а под его лучами – маленького мальчика с белым сачком, бегающего за бабочками среди высокой травы. В ее песне были и смех, и любовь, и простое человеческое тепло, передающееся от одного тела к другому.
На краях поля зрения появилась темнота, постепенно сужающая его до такого размера, что различимым остался только затянутый пеленой боли глаз, с любовью смотрящий на нее. Она наблюдала, как ярко-красное свечение внутри него угасает, принимая цвет позолоты по мере того, как проклятие, тяготевшее над ним почти с рождения, сходит на нет и Магор становится снова обычным волком… а вся жестокость и злоба остаются позади.
Да и сама боль уходила из его огромного, так любимого ею тела, когда она склонялась над ним.
Боль покидала ее тело вместе с кровью, оставляя после себя мир и покой.
Темнота поглощала их, и она, чувствуя скорый конец, направила последнее послание своему другу.
Рун опустился на колени перед той, что напоминала ему Элисабету.
Прижимая к груди Евангелие, он молился о ее душе. Каким нежным и молодым выглядело ее лицо после смерти! Огонь ненависти исчез, а вместо него появились чистота и непорочность, оскверненные им много столетий назад.
Его пристальный взгляд застыл на ее бледном горле.
Черная отметина, когда-то испортившая ее красоту, – сдавливающий горло отпечаток неизвестной руки. Корца снова вспомнил сказанные Распутиным в Эрмитаже слова об одной из женщин в каждом поколении рода Батории, обреченной на пожизненные боль и порабощение.
И начало этому положило его осквернение Элисабеты.
Но кто мог сделать такое? Велиалы? Если это так, то что привлекло Элисабету к ним? Наверняка не то, чтобы причинять ему муки… Так чего ради терзать себя из-за потомков Элисабеты Батории? С какой целью?
Теперь, когда эта женщина мертва, Рун понял, что ответов на эти вопросы ему, похоже, не узнать никогда, что, возможно, эта цепь окончательно прервалась.
Молитва закончилась, а он все стоял, устремив взор на эту скромную Книгу, которую взял у нее.
