Бальтазара мучила мысль, что снами ему представляется явь, которую его душа наблюдает, покидая плоть и витая в воздухе в то время, пока неведомые существа производят над его телом некие операции. Кто они, эти существа, и что делают с ним каждую ночь – он не понимал. Понимал только одно: правда может оказаться настолько жуткой, что лучше уж считать все это причудливой грезой и не докапываться до смысла.
Однажды Бальтазар – он еще был тогда мирянином и жил в Люцерне – рассказал о своих странных снах на исповеди отцу Магинольду, духовнику храма святого Леодегарда, и отец Магинольд, добрейшей души человек, вдруг сказал, что знает способ, как доказать, что ночные видения Бальтазара – это именно сны, а не истинные созерцания души, покинувшей тело.
С энтузиазмом ученого-исследователя отец Магинольд предложил следующий опыт: он будет бодрствовать целую ночь в спальне Бальтазара, и если тот действительно выходит из тела, то увидит отца Магинольда и сможет сказать, чем он был занят в то время, когда тело Бальтазара лежало спящим.
Бальтазар согласился на этот опыт, смущаясь при этом, что добрейший отец Магинольд ради него лишается сна, но тот настолько загорелся идеей опыта, что и слышать не хотел о возражениях.
В условленный вечер он явился с визитом к Бальтазару, жившему тогда с родителями, рассказал за ужином его отцу и матери, что их сына мучают ночные кошмары и он, как его духовник, решил провести ночь в спальне юноши, молясь о нем, дабы проверить – окажет ли молитва воздействие на страшные сны. Это была почти чистая правда, разве что немного «причесанная» в нужную сторону. Бальтазар просил священника не рассказывать родителям про его сны ничего конкретного, и тот, конечно, сохранил его тайну.
В ту ночь, когда Бальтазар уснул и увидел себя со стороны, и явились черные фигуры, и принялись привычно препарировать его тело, он посмотрел на отца Магинольда, сидящего в кресле, и ужаснулся. Священник скинул с себя одежду, сидел нагишом, задрав ноги на сиденье кресла и бесстыдно разведя их в стороны. Лицо его уродливо исказилось, рот расширился, глаза выпучились, белки глаз покраснели, кожа позеленела, каждая черта и складка на лице сочилась пороком. Тело стало студенисто-дряблым, а ноги и руки – слишком длинными и тонкими, словно принадлежали огромной лягушке, а не человеку. Детородный орган неимоверно вытянулся, наподобие длинного крысиного хвоста. Этот тонкий и гибкий отросток отец Магинольд накинул себе на шею петлей и, сжимая его обеими руками, душил сам себя, словно веревкой, передавливая шею. Лицо выражало при этом похабное блаженство, и вязкая струйка слюны стекала с подбородка на грудь.
Бальтазар пытался отвести глаза от мерзкого зрелища, закрыть их или отвернуться в сторону, но у него не было тела, не было век, не было формы, не было возможности отвести взгляд, посему он принужден был смотреть на сладострастные корчи противоестественной фигуры, в которую обратился священник.
Утром, когда он проснулся, отец Магинольд приветствовал его и стал расспрашивать о том, что же видел он во сне. Бальтазар смущенно солгал, сказав, что видел священника стоявшим на коленях и молившимся с воздетыми руками, на что Магинольд добродушно рассмеялся и, радуясь, как ребенок, отвечал: «А вот и нет! Я, конечно, молился, но не стоял на коленях и руки не воздевал. Молился же я, сидя в кресле, перебирая четки. Чтобы не уснуть, я накинул себе четки на шею и слегка придушивал себя ими. Этот прием помогает мне побороть сонливость». И добрый пастырь тут же продемонстрировал, как именно он придушивает себя четками, накинув их себе на шею, а Бальтазара чуть не стошнило от этого зрелища, при котором вспыхнуло воспоминание об отвратительном ночном видении.
«Видишь, – заключил отец Магинольд, – твои ночные видения – это просто сны, фантазии, и не более того».
После той ночи Бальтазар никому больше не рассказывал о своих кошмарах и никаких опытов по выяснению их природы не ставил. Он и думать не хотел о сущности проклятых видений, стараясь просто выбросить их из своих мыслей, лишь бы не ворошить это осиное гнездо тайной мерзости, лишь бы не докапываться до зарытого смысла, не извлекать на свет спрятанное во мраке.
В эту ночь, первую из проведенных в Хертогенбосе, он увидел привычное: тот же ритуал вскрытия неподвижного тела, те же манипуляции черных многоруких тварей. И та же тошнота, смешанная с ужасом, ползала по нему, будто кишащее полчище червей, мух, вшей, пауков, тараканов, слизней. Сквозь пелену мерзости, облепившую его, он отмечал, что гостиничная комната, ставшая его приютом, – та же самая, вплоть до мельчайших деталей, каковой она запомнилась ему наяву.
Наутро, после завтрака, явился отец Желле, чтобы проводить Бальтазара в лечебницу.
