Выросший в семье архитектора, Бальтазар удивился тому, как необычно спроектировано здание, которое накануне вечером он не разглядел из-за темноты и забора, отделявшего лечебницу от гостиницы. Лечебница была построена в форме строгого прямоугольного параллелепипеда с квадратными окнами. Прежде чем войти, он обошел все здание по периметру, пока Желле ожидал у входа.
– Необыкновенная конструкция, – произнес Бальтазар. – Она предельно проста и самобытна в своей простоте.
– Идея этого здания принадлежала самому Альфройду, – сообщил Желле. – Он считал, что именно такие формы – простые строгие квадраты и прямоугольники – наилучшим образом будут влиять на сознание душевнобольных и способствовать излечению.
– Но почему?
– Видите ли, отец Ханс, Альфройд был знатоком греческой теологии первого тысячелетия. Он прекрасно владел греческим и читал трактаты греческих отцов Церкви, которые до сих пор не переведены на латынь. Кое-что и сам переводил. Так вот, он рассуждал над идеями греческого святого Максима Конфессора о том, что Бог создал все существа и предметы по логосам, которые извечно существовали в Его уме. Логос предмета – это божественный замысел о нем. Человеческие творения тоже имеют в своей основе логосы, но уже не божественные, а человеческие, богообразные. Альфройд утверждал, что каждому зданию присущ свой логос, и этот логос вступает в сообщение со всякой душой, обитающей в здании. Человек может ничего не понимать рассудком, но душой своей чувствует логос, присущий архитектурной конструкции. Зданию, в основе которого лежат исключительно квадраты и прямоугольники, присущ логос четкой соразмерности и уравновешенности, а значит, такое здание будет благотворно влиять на расстроенный рассудок, умиротворяя его своей простой и строгой гармонией, взаимной устойчивостью всех элементов. Здания готической архитектуры, считал он, напротив, неблаготворно влияют на расстроенный рассудок, излишне возбуждая его, особенно постройки так называемых высокого и пламенеющего готических стилей. В то же время некоторые постройки ранней готики анжуйского стиля – например, аббатство Фонтевро – он считал влияющими более благотворно.
– Но почему же высокая и пламенеющая готика плохо влияет на душевнобольных? – удивился Бальтазар.
– Так считал Альфройд. Он говорил, что в готике, начиная уже с двенадцатого столетия, вместе с развитием стиля постепенно терялось умиротворение, усиливалось ощущение порыва к небесам и к Богу, а следовательно, ощущение дистанции между Богом и человеком. У душевнобольных это вызывает истерический восторг либо меланхолическую подавленность. Если желаете, я могу принести вам книгу Альфройда, где он рассуждает на эту тему.
– Да, конечно. Вы окажете мне большую любезность, если принесете книгу.
Когда они входили в здание, Желле осенил себя крестом и тихо произнес:
– Мы входим в уста безумия.
Внутри у Бальтазара возникло поразительное чувство контраста двух противоположностей. Строгие параллели и перпендикуляры линий и плоскостей здания контрастировали с мрачным и каким-то муторно кишащим духом безумия, заключенным в ловушку этих линий и плоскостей.
Желле вел Бальтазара через анфиладу комнат. В здании не было коридоров и помещений, соединенных с коридором дверными проемами, друг от друга же отделенных, но все помещения соединялись проходами – как прямыми, так и боковыми. Это устройство давало ощущение некоей органичности, словно бы посетители попадали внутрь живого организма: вошли в уста и приближаются к глотке и гортани.
В помещениях стояли кровати. Одни из них пустовали, на других лежали пациенты – видимо, буйные, – привязанные к своим ложам ремнями. Другие пациенты, более спокойные, свободно ходили по помещениям, иные сидели либо лежали без привязи.
В некоторых помещениях вместо рядов кроватей располагались ванны и бочки с водой – холодной, в ней плавал лед, и горячей, над ней поднимался пар, – а в бочках больные сидели под надзором послушников. А также там стояли странные приспособления из дерева и металла – причудливые конструкции, внутри которых больные, привязанные ремнями, были зафиксированы в различных позах: то в позе «Витрувианского человека» с известного рисунка Леонардо да Винчи, то в позе эмбриона, то в позе покойника со скрещенными на груди руками, то в позе молящегося на коленях с руками воздетыми. Некоторые конструкции вращались вокруг вертикальной или горизонтальной оси, вращая вместе с собой больных.
Осматривая пациентов, Бальтазар ловил их взгляды, обращенные к нему, и сумма тех взглядов тяжестью ложилась на его сердце. В каждом взгляде выражалась катастрофа живого существа, разумной личности, пораженной безумием, подрезанной под самый корень своей человечности, треснувшей, будто стеклянный сосуд, уже не годный ни на что. Каждый из этих несчастных погрузился в свой персональный ад и выглядывал из его темницы на свет, посылая вместе со взглядом частицу ада – инфернальный отблеск.
