В одном из помещений сквозь пелену пара, поднимавшегося над горячими ваннами, Бальтазар вдруг увидел размытые туманом страшные фигуры – те самые, что являлись ему в снах: черные, почти человеческие, за исключением паучьего множества длинных конечностей. Он остановился, пошатываясь, ему стало дурно. Желле подхватил его под локоть и шепнул на ухо:
– Вы тоже их видите, да? Черные многорукие твари. Не все, но некоторые начинают видеть их здесь. Я тоже вижу. Это местные миражи. Атмосфера безумия здесь настолько сгущенная, что порождает эти видения. Эманации бреда. Пойдемте, дорогой отец Ханс, не задерживайтесь и старайтесь не фиксироваться на созерцании этих образов.
И Желле, начертав рукой в воздухе крест, произнес по-латыни:
– In nomine Domini Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen.
«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».
Жуткие видения тут же дрогнули, словно отражения на поверхности воды, по которой пробежала рябь, исказились, потекли и пропали.
– Вот видите, – произнес Желле вкрадчиво, словно успокаивал испуганного ребенка, – ничего нет! Да, в принципе, и не было ничего.
Побледневший Бальтазар, тяжело дыша, уставился на Желле – на его добрую, ласковую улыбку и полные ледяного спокойствия глаза над ней. Что-то мягкое ткнулось в руку Бальтазару: это Желле предлагал ему платок.
– Оботрите лицо от пота, оботрите.
Бальтазар взял платок и механически подчинился.
– Тут чем дольше идешь, тем сильней воздействие на сознание, – пояснил Желле.
– Мне кажется, здание внутри более протяженное, чем представляется снаружи, – пробормотал Бальтазар.
– Да, это местный эффект. Это, знаете, как с книгами бывает. Иная книга толще, страниц в ней больше, а читается легко и быстро, тогда как другая – и тоньше, и размером поменьше, но читаешь ее дольше, потому что мысль в ней так и вязнет. Вот и здесь вязнет мысль, а с ней и чувство расстояния.
Наконец, пройдя всю анфиладу, они добрались до двери в ту самую дальнюю комнату, в которой начинался спуск в подземелье, названный Альфройдом «глоткой безумия». Дверь была заперта, причем ни ручки, ни замка у нее не имелось.
Желле постучал в дверь костяшками пальцев и произнес:
– Во имя Иисуса Христа, Господа нашего, и верного служителя его Альфройда Фрайбергского – откройте!
С той стороны двери лязгнул засов, и она отворилась. Монах-привратник, отворивший дверь, был высок, худ и мертвенно бледен. Череп его имел столь резко выдающиеся заостренные грани, что, казалось, они вот-вот прорежут тонкую кожу головы и проступят наружу. Орлиный нос торчал хищным клювом. Глубоко запавшие глаза болезненно белели из своих углублений, окруженные потемневшей кожей. Синяя жилка пульсировала на виске. Сухие бледные губы раздвинулись в подобие улыбки, похожей на смертельный оскал.
– Ваше преподобие, отец Желле! – прошелестел он.
– Приветствую, брат Хубертус, – произнес Желле. – Позволь представить тебе дорогого собрата и моего коллегу отца Ханса Урса фон Бальтазара, инквизитора и теолога, прибывшего к нам из Базеля.
Хубертус молча поклонился Бальтазару, отступая в нишу рядом с дверным проемом и освобождая проход.
Желле и Бальтазар шагнули внутрь. В небольшом помещении, освещенном масляным светильником, чернел лестничный спуск вниз – пресловутая «глотка», из которой сквозило стылой сыростью.
Вместе со сквозняком из проема поднималось дыхание жути, словно бы лестница вела не в святую обитель, а в некое обиталище кошмара. И Бальтазару пришло на ум, что лечебница, через которую они только что прошли, это образ Чистилища, ниже которого расположен ад, и в этот образ ада им сейчас предстоит низойти.
Хубертус вручил им зажженные свечи, и они начали спуск. Желле шел первым, Бальтазар вторым.
Винтовая лестница закручивалась спиралью вокруг черного провала в центре колодца, чьи стены опоясывались лентой ступеней. Никаких перил лестница не имела; правым плечом идущий по ней почти касался стены колодца, а по левую руку его зиял черный провал.
Осторожно ступая вслед за Желле, Бальтазар старался прижиматься правым плечом к стене. Желле, будто чувствуя затылком опасения своего спутника, не поворачивая к нему лица, говорил:
– Спуск устроен таким образом, чтобы можно было не только спускаться по лестнице, но и опускать на веревках грузы в центр колодца, чего нельзя было бы делать при другом устройстве лестницы. Практическое удобство сочетается здесь с мудрым символизмом. Когда мы спускаемся, то справа от нас безопасная стена, словно бы сила Божия, на которую можно смело опереться, тогда как слева опасный провал – как бы дьявольский соблазн. Вот так и вся жизнь наша проходит узкой тропой между силой Божией, которая хранит и спасает нас, и силой дьявольской, намеренной нас погубить.
– А если кто-то потеряет равновесие и упадет с этой лестницы? – спросил Бальтазар.
