В тех местах, что боги не истоптали и не вспахали своими танцами, люди сами убивали друг дружку. Убивали единым словом – волшебным словом. Ибо теперь слова наделены волшебными качествами, и каждое острее бритвы, убийственнее шила в руке маниакального преступника, смертельнее яда.
– Чтоб ты сдохла, тварь! – звучало слово, и тварь сдыхала на месте, подчиняясь сказочной силе.
– Сдохни! Да помучайся перед смертью! – звучало другое слово, и другая жертва умирала в мучительных корчах.
– Да провались ты пропадом! – и земля разверзалась, поглощая обреченного.
– Умрите все! – кричала человеческая букашка, и другие букашки, что имели несчастье попасть в ее поле зрения, дружно падали как подкошенные.
– Вставайте, мертвецы! – кричал еще один сказочный повелитель. – Пожирайте живых!
И погибшие вставали, подчиняясь неодолимой силе волшебного слова, и начиналась охота на живых.
Вулканы вспухали нарывами, изрыгая дым, и пепел, и жгучую текучую магму, и палящие тучи раскаленного песка, и вулканические бомбы из отвердевшей лавы, и горючий метан, и газы: сернистый, угарный, хлороводородный. Мертвящим дыханьем своим отравляли небо, воду и землю.
Грибы термоядерных взрывов вырастали там и тут, веселя танцующих богов, и адские черви ползли к тем грибам, чтобы собрать жатву погибших душ.
Младенцы, не способные говорить, вопили от ужаса, и эти абстрактные вопли, вырываясь наружу, обретали силу волшебных повелений и воплощались в бесформенные кошмары, чьи корни клубились в детских сердцах. Слизь и нечисть тех кошмаров ползли по земле, их черный дым и сажа поднимались ввысь, слепливались в чудовищ, которые нападали на людей, и червей, и богов.
Черные аморфные тени набрасывались на танцующих божеств и рвали их на части, или в один миг высасывали досуха, оставляя пустую оболочку, или облепляли их с ног до головы, становясь для богов новым телом, живым саркофагом.
Боги бежали от чудовищ, гонимые страхом, отнимающим разум, и черные порождения младенческого ужаса с жадным азартом преследовали добычу.
А люди метались под ногами исполинов, спасая свои ничтожные жизни.
Если присмотреться внимательно к каждому человеку, чего, конечно, никто не делал во всеобщей панике, но если все же присмотреться, то можно заметить, как сквозь кожу просвечивают у всех черные огоньки, движущиеся внутри тела. По три огонька у каждого. Это волшебные камни – некогда камни равновесия, а ныне камни хаоса – мечутся в организме, не обретая покоя. Эти камни, подобные сгусткам черного огня, сводили с ума, жгли изнутри, сбивали с толку, высекали черные искры безумных желаний.
Лишь три человека не имели в себе тех камней – Герман Ковенацких, Антон Решетов, Ксения Пятницкая. Эти трое были единственными, кто не обезумел посреди всеобщего бреда. Ксения, прежде безумная, выпавшая из порядка старого мира, пришла в себя, когда старый порядок рухнул, а хаос восстал на замену.
Она влепила по хлесткой пощечине каждому, Герману и Решетову. Те приняли удары молча и покорно.
– Что, доигрались, гностики чертовы?! – процедила зло.
И пошла прочь.
Гностики двинулись было за ней, бормоча жалкие оправдания, но Ксения остановилась, обернулась к ним, уперев кулаки в бока, и с ненавистью произнесла:
– Не смейте, твари, за мной ходить! Видеть вас не желаю! Подыхайте сами, без меня, а я без вас подохну!
Она наклонилась, подобрала несколько камней и принялась швырять их в гностиков. Те пятились, уворачиваясь. Ксения хватала камни один за другим и бросала в ненавистные фигуры.
Ее ненависть была в тот момент единственным рациональным и человечным чувством на обезумевшей планете.
Потом она расплакалась, ноги подкосились, Ксения опустилась наземь, в ладони уткнув лицо, а Герман с Решетовым подбежали к ней и неловко пытались утешать несчастную женщину, и это тоже было рационально и человечно, хоть и жалко и беспомощно. А больше не было нигде по всей земле тех сокровищ – рациональности и человечности, – ни даже в небе над землей, ни тем паче в том чудовищном сверхнебесном чулане, откуда изливалось гноящееся сказочное безумие на род людской.
Когда Петр всматривался в обыденный мир по ту сторону смерти – а мертвецу с трудом дается такое занятие, – он видел там хаос, вихри которого смели прежнее мироустройство. Сочувствия к живым он не испытывал. Да и какой смысл в сочувствии, когда ты мертв? Но странно было наблюдать, как рушится мир. «Будь я жив, – думал Петр, – я бы кричал сейчас, что наступила эра жестоких чудес. Кричал бы с восторгом или с ужасом». Но душа не шевелилась ни от какого сильного чувства. Даже любопытство, с которым Петр всматривался в кошмарные события по ту сторону смерти, было умеренным. И зудела заноза недоумения: действительно ли рушится мир? Быть может, это рушится мой разум и я наблюдаю проекцию его крушения во сне?
«Вдруг смерть – это не сон, – думал он, – а вечный наркотический галлюцинаторный транс, которому не будет конца, который чем дальше, тем будет становиться хуже, из одной стадии кошмарности переходя в другую, более глубокую, чудовищную?»
