Крошечная искорка жизни, которая все еще теплилась в искалеченном теле Феликса, не покидала его, но ее недоставало, чтобы вернуть сознание. Он жил, как в материнской утробе, в тепле, не размыкая глаз и не испытывая ничего, кроме желания остаться там навсегда, под защитой доброй матушки. Амброзия часто приходила к нему, ложилась, обогревая своим большим сильным телом, обнимая добрыми руками. Его губы касались материнского соска, и неважным было все, что происходило во внешнем мире.
Каждое новое чувство могло принести боль и сознание беспомощности, поэтому то, что в глубине полуживого существа еще оставалось личностью Феликса, скрывалось и не желало более ни знать ни о чем, ни страдать. Без борьбы и сожалений Феликс оставлял мир, где никто на него не рассчитывал. Голос маленького Габри в какой-то момент пропал, и Феликс надеялся, что тот погиб легкой смертью, а не мучается, как он сам, при каждом движении. Даже при мысли о движении.
Время остановилось, перестало иметь значение, и он не заметил, когда вновь научился дышать без боли. Феликс жил, как в коконе света, и не имел ни малейшего желания выглянуть наружу. Матушка хранила его чувства и постепенно излечивала тело, но чем крепче становился Феликс физически, тем отчаяннее не хотел он снова оказаться выброшенным из теплого мирка материнской утробы туда, где неизбывны страдания, приносимые разумными существами себе подобным. Лишь опасность могла изменить его положение в чреве беспамятства и покоя.
Опасность пришла в виде какой-то огромной, хищной и злобной рожи, показавшейся без всякой боязни в их доме. Тварь потеснила мать, бесстрашную Амброзию, которая не отступала никогда и ни перед кем, склонилась над лежащим Феликсом, будто бы взвешивая его ценность на своих весах. Бормотание твари обдало грубым звериным духом, несло угрозу, ему и матери. Нельзя было оставлять ее одну в этом противостоянии, Феликс напряг свои слабые силы, тут же вызвав боль в не заживших до конца ранах. Открыл один глаз. Тварь зашлась тихим смехом, Амброзия что-то пыталась возразить, Феликс не понимал ни единого слова из тех, которыми обменивались у его ложа. Голоса звучали то громче, то тише, жар вернулся к нему, прохладная материнская рука легла на лоб, излечивая и успокаивая.
Голоса звучали все неразборчивее, а, может быть, просто Феликс вновь замкнулся в своем коконе и перестал их различать. Все равно ни единого понятного слова до него не донеслось. Но угроза отдалилась, и незачем стало возвращаться.
Следующее утро, а, возможно, не следующее, а через много дней, одно из утр, застало его лежащим с двумя открытыми глазами. Феликс не понимал, что перед ним, решил, что ему чудится низкий потолок и пожелтевшие венки из трав на стенах. Он сообразил, что прошло уже много времени с тех пор, как опрометчивое решение напасть на главаря разбойников едва не стоило ему жизни. Но, если так, то матушка все это время кормила и убирала за мной, подумал Феликс. Если в этот момент кто-нибудь сказал бы ему, что находится во владениях Московского княжества, Феликс даже не понял бы, как оказался в такой дали. Действительность состояла из кусков, которые пока еще не желали связываться в цельную картину. Одним из таких фрагментов прежней жизни стало возвращение кровавых снов. Он вылизывал красную влагу из разодранной тушки какого-то мелкого животного, и вдруг понял, что это уже не сон. Разомкнул глаза и увидел, вместо Амброзии, незнакомую женщину, не молодую, но приятную внешне, с круглым белым лицом, державшую наполовину выпотрошенную тушку в окровавленных руках. Феликс отшатнулся, вспоминая все, всхлипнул и заплакал, как маленький.
Женщина что-то произнесла на неведомом языке, села рядом с ним, и в какой-то момент Феликс понял, что она поет, утешая его, и гладит его по голове. Тихий мелодичный голос уводил вновь туда, где мерцал теплый кокон, но в этот раз Феликс уже не погрузился в забытье, а просто уснул. Женщина прислушалась к ровному дыханию спящего парня, убрала руку от его головы и аккуратно доела сырую тушку растерзанной белки.
Когда он проснулся в следующий раз, его спасительница разожгла лучину и вложила в его руки ворох бумаг, произнеся при этом одно слово:
— Гаврила.
Феликс вгляделся в нацарапанные по-латыни слова — и понял, что его маленький друг составил специально для него словарь языка московитов. Бесценный подарок! Он полежал немного в раздумьях, нашел в бумагах нужные слова.
— Ti, spasibo! Gabrilo gde?
С этого момента Феликс ежедневно по нескольку часов пытался разговаривать с женщиной, приютившей и спасшей его.