Молодость и время были наилучшими лекарствами. Попеременно охотясь в Темном облике и заготавливая дрова в человеческом, он становился все сильнее, все крепче. Несколько раз он издалека видел волков, но хищники не рисковали приближаться к их с Чернавой избе. Когда к хозяйке приходили крестьянки из соседних деревень, Феликс то уходил, чтобы не попадаться на глаза любопытным, то сидел на стропилах в темноте, наблюдая местных жительниц и слушая их простые и суеверные речи. Выходя от ведьмы, многие крестьянки бормотали молитвы и сотворяли крестное знамение, уберегаясь от скверны. Феликс боялся, что однажды увидит толпу вооруженных местных жителей у порога Чернавиной избы.
— Не хочешь уйти со мной отсюда? — спросил Феликс однажды, ближе к весне, когда уже льды и снега оседали в освобожденные теплом ручьи, а у кошек начинается брачная пора.
— Куда? — Чернава расширила круглые глаза. Они оба стояли на крылечке, полной грудью вдыхая неповторимый аромат весны и тающего снега.
— Сначала в Москву, — сказал Феликс, — а потом решим.
— Кем же мы в стольном граде объявимся? — с досадливым смешком отвечала Чернава. — Скажут, старуха-греховодница отрока соблазнила.
— Ты не старуха! — возмущенный ее самоуничижением, Феликс обхватил Чернавину спину, сомкнул руки спереди, на груди, начал мять эти восхитительные мягкие округлости, прижался к пахнущим лесным зверем волосам.
— Ох, что ты, что ты, — по-бабьи запричитала Чернава, вывернулась из его рук, поцеловала мягким и мокрым ртом, скользнула в избу. Феликс — за ней.
Чувство признательности, благодарности, это, возможно, не было любовью в полном смысле слова, но Феликс не хотел знать ничего иного — настолько восхитительными были новые ощущения. Бесконечно изучая и лаская женское тело, пусть и принадлежавшее существу, старшему, чем ван Бролин, раза в три, но такому же метаморфу, Феликс постигал глубины любовных игр, их скрытые тайны и сладостные открытия. На некоторое время он почувствовал себя счастливым и молил Пресвятую Деву, чтобы эта радость не заканчивалась.
Однажды, когда он с юношеской неутомимостью вновь набросился на тело своей любовницы, та вдруг оттолкнула его и принялась спешно одеваться.
— Не валяйся, — грубо крикнула ему, — вон твои портки.
Феликс прислушался и уловил чьи-то тяжелые шаги, обходящие лесную избушку.
— Кто это?
— Местный хозяин, — сказала Чернава, явственно бледнея. И шепотом добавила. — Медведь.
Входная дверь в избу распахнулась от могучего толчка, некто огромных размеров завозился в сенях, согнувшись, показался внутри. Это оказался лохматый плечистый мужчина огромного роста с узко посаженными глазами на широкоскулом лице и низким лбом. Его рожа склонялась надо мной, когда я лежал без сознания, определил Феликс. К его удивлению, Чернава кинулась лебезить перед незваным гостем:
— Михайло Иваныч, исполать тебе, драгоценный наш государь, — спина женщины изогнулась, выражая желание хозяйской ласки. Тяжелая рука Михайло Иваныча протянулась и погладила Чернавину спину и бок. — Как спалось тебе, хозяин? Не беспокоил никто?
— Милостью лесных богов, я благополучен, — в низком голосе пришлого существа звучало достоинство и привычка властвовать. Гость занял место на середине широких полатей, где прежде почивал Феликс, а потом — они с Чернавой вдвоем. — Никак твой гость, Чернавушка, не испытывает к нам почтения?
— Он молод, не знает еще тебя, свет наш, государь! — поспешила женщина с оправданиями. — Твой вид ему покуда непривычен.
Феликс изобразил грациозный поклон в европейском духе и сказал:
— Доброго вам дня, почтенный хозяин!
— Не наш, — поморщился Михайло Иваныч, — сразу видать басурманина. Что говорил я тебе, Чернава, когда сей отрок на полатях в беспамятстве лежал?
— Чтобы к солнцевороту его не было…
— И что же я вижу? — возвысил голос лесной хозяин. — Не твои ль дети поплатились за своеволие и были разодраны в клочья моими верными опричниками?
Чернава бухнулась в ноги Михайло Иванычу, а Феликс обомлел от этой новости, ни жив, ни мертв.
— Ныне я опричнину отменил, вновь уравнял в правах моих подданных, — он свирепо засопел и голос его превратился в звериный рык. — Так неужто, боярыня, истолковала ты сию милость как попустительство, решила, что повиноваться государю в его владениях необязательно? Али кликнуть верных моих людишек, чтобы поставили они тебя и его на
— Не вели казнить, государь Михайло Иваныч, — Чернава обхватила юфтевые сапоги хозяина и выла, умоляла простить ее. — Ты сказал, что дозволяешь ему пробыть у меня до солнцестояния, и я подумала, что до осеннего, ведь осень тогда была!
Было видно, что гостю весьма приятны мольбы и покаяние женщины. Наслушавшись вдоволь, он смилостивился:
— Так и быть, Чернава, питаю к тебе сердечное мое расположение и даю время до осени. Но, если увижу его у тебя еще хоть день опосля осеннего солнцеворота, смертию лютою прикажу казнить и его, и тебя. Ныне же покидаю вас, лишь напоследок хочу увидать сего молодца в Темном облике.