— Я не привык доверяться незнакомым людям, — сказал немец после некоторого раздумья, — тем более, в этой проклятой богом стране. Хотя, с другой стороны, какой смысл вам врать?
— Абсолютно никакого, — подтвердил Феликс. — Я не прошу взять меня с собой, не убеждаю причислить меня к приближенным и оставаться далее в Москве.
— Дело в том, что в последнее время я больше обретаюсь в Рыбной слободе и живу торговлей в Поморье, на севере. Этот дом — последнее, что мне принадлежит в столице. Было время, когда я обладал боярским званием, множеством землепашцев и вотчинами, но царь давно уже отобрал их у меня, с тех самых пор, как распустил опричнину.
Феликс кивал, стараясь не пропустить ни слова. Он мог одной неверной фразой лишиться доверия Генриха. Ничего не зная о его прежней жизни, следовало быть предельно осторожным, разговаривая с этим человеком.
— Самая пора распрощаться с этим домом и этой страной, — сказал Феликс, чтобы не дать разговору затухнуть. — Вас ждут в Германии.
— Кто меня ждет? — спросил Генрих к радости ван Бролина, у которого был заготовлен ответ.
— По приезде в Нижние Земли направляйтесь в Брюссель, в замок графа Тилли, — Феликс помнил, как граф, пребывая в замке Белёй, похвалялся своими связями в Вене. — Он даст вам рекомендательные письма ко двору, возможно, даже сам отправится с вами. В Польше до сих пор еще не выбрали короля, Габсбурги претендуют на Вавельский трон, и любая…
— Вы не располагаете свежими известиями из польского королевства, — поморщился Генрих, неодобрительно глядя на Феликса. — Уже два месяца, как трансильванского князя Батория короновали в Кракове.
— Я около двух лет нахожусь в Московии, — перебил Генриха ван Бролин, боясь потерять нужное ему направление в разговоре. — Не удивительно, что в этом углу Европы, где хозяйничают медведи, я могу даже не узнать о смене понтифика на престоле святого Петра. Не стоит выспрашивать более обо мне и моей миссии. Мне нужно от вас совсем немногое, и это никак вам не повредит.
— Я слушаю, брат-иезуит, — сказал Генрих, ухмыляясь, — уж такой вы народ, что бескорыстия легче дождаться от гулящей девки, чем от вас.
— Разве твоя жизнь, Генрих фон Штаден, не стоит пары лошадей с двуколкой, мелкой кухонной дребедени, такой как чугунный котелок, лопата, простыней изо льна, да пяти рублей серебром?
В темноте, освещаемой зловещим блеском факела, Феликс придвинулся к своему собеседнику, сверкая белками глаз. Просьба, в сущности, была невелика, да и не каждый день к бывшему боярину являлись просители, говорившие по-немецки. Но все же он попробовал торговаться:
— Я говорил тебе, брат…
— Феодор. В миру Феликс фон Бролин, сын Якоба фон Бролина из Флиссингена, — подсказал он, переиначив свою фамилию на немецкий манер.
— Мое положение, брат Феодор, весьма неопределенно, как у всякого негоцианта, ведь нажитое тяжким ратным трудом имущество я вложил в торговлю. Взамен опричных списков, где я некогда состоял, меня должны были внести в списки иностранцев, да позабыли, и теперь я уже не боярин, но и не обычный германец, а просто Андрей Володимерович. Таким почетным именем зовут на Руси бояр, но нет меня и в боярских списках.
— Я прекрасно осведомлен о твоем шатком положении, Генрих, поэтому нет нужды повторять одно и то же. Ведь это я сам пришел тебя предостеречь и предложить покровительство. Ut salutas, ita salutaberis.[41]
— Мне понадобятся все лошади для скорого отъезда, — сказал бывший опричник. — Могу выделить лишь одну, да малую повозку.
— Я же сказал, что достаточно одноколки! — дело было сделано, Феликс, едва не подпрыгнул от радости, видя, как воплощается его казавшийся безумным поначалу план. Он еще раз проговорил список того, что нужно загрузить в тележку, договорился о месте за городом, вблизи Раменской церкви, где он будет ждать холопа, который приедет на столь необходимой Феликсу упряжке.
— Я могу исповедовать тебя, сын мой, — сказал Феликс под конец, желая упрочить возникшие между ним и Генрихом слабые узы. Тот, однако, отказался.
— Не подведи меня, — сказал Феликс напоследок. — В моем лице ты имеешь не только земляка, но и преданного друга. Кто знает, в каком качестве и где мы встретимся вновь? Не преврати же друга во врага, обманув мои завтрашние ожидания.
С этими словами Феликс подхватил Генриха и легко усадил его на лошадиную кормушку, которая находилась в двух аршинах от пола. Сафьяновые сапожки с серебряными скобами на каблуках замелькали у самого лица ван Бролина. Он расхохотался, весьма неприятно, потом опустил возмущенного Генриха на земляной пол, отряхнул его белый атласный кафтан, склонившись едва ли не до малинового шелкового кушака с выпущенной в два конца золотой бахромой. Все же следовало признать, что и на Руси богатые да знатные люди одевались красиво. Не вина Феликса была в том, что ему так и не довелось примерить на себя московские наряды.
— Добавишь, друг мой Генрих, тонкого полотна рубах пару штук, — не удержался Феликс, протягивая руку.