— Что? — не понял Генрих, впечатленный силой своего ночного гостя, он решил не выказывать возмущения его панибратством.
— Деньги, пожалуйста, — с покорным видом произнес Феликс, поднося ладонь еще ближе к собеседнику. — Мне нужно совершить некоторые покупки в ожидании оговоренной встречи.
— Боишься, что завтра не увидишь моей упряжки, — недобро засмеялся Генрих, — сунешься сюда, а я уже на север отъехал.
— Кто ж тебе за день цену настоящую за дом уплатит? — пожал плечами Феликс. — Никуда ты не денешься, в лучшем случае, неделя у тебя на сборы уйдет.
На это фон Штаден возражения не нашел, развязав кошель, он высыпал из него горсть серебра, из которой Феликс при свете догорающего уже факела отделил пять рублей мелочью.
— Не забудьте, Генрих, замок графа Тилли под Брюсселем, — сказал напоследок и скрылся в ночи, едва дождавшись, пока босой холоп в широких портках и длинной рубахе отопрет калитку на улицу.
Всего два дня назад Феликс нашел своего больного оспой друга, но жизнь его снова переменилась, стала деятельной и осмысленной. Состояние Габри оставалось тяжелым, но не ухудшалось, свалившаяся на голову молодуха по имени Груша тоже требовала своей доли забот и внимания. Пользуясь теплыми днями, они жили в роще за Мельничной слободой, куда за малую плату банная прибиральщица и прачка носила им состряпанную снедь в глиняном горшочке. Тренько который шел за ван Бролином и Грушей в первый день после того, как его брат стал подозревать Феликса в утайке ворованного добра, отстал после того, как Феликс поговорил с ним. Не исключено, что между Васильком и Треньком тоже состоялся разговор, после которого атаман согласился не преследовать человека, спасшего не так давно его родича. Правда, легкость, с которой шайка отказалась от Аграфены (так Груша была при крещении записана в приходской книге), казалась весьма подозрительной. Не могло быть, чтобы ее исчезновение в один день с Феликсом не связал воедино прыткий разум Василька.
Как бы то ни было, но следовало уходить из Москвы, чтобы не накликать на голову очередных несчастий. В столице государства люди были пуганными, подозрительными, недоверчивыми, мнили себя жителями третьего Рима (едва не лопаясь от гордости), и приказных дьяков, стрельцов, стражников и служивых дворян было здесь больше, чем где-либо в широкой и местами весьма малолюдной Московии.
Волнение Феликса нарастало, когда ночью и ранним утром он едва дотащил Габри до деревянной церквушки сельца Раменское. Расположенная уже за городом, среди подступающих лесов и полей, украшенная искусной резьбой церковь, созданная безвестным русским мастером, не принесла своим видом успокоения ван Бролину. Аграфена, которая шла за ними на расстоянии в несколько десятков саженей, расположилась ниже по склону, спускающемуся к реке. С утра она только однажды подошла к Феликсу, чтобы нанести на его лицо легкий слой белил. Предусмотрительная девушка, уходя из бани, забрала с собой несколько предметов женской одежды, сурьму, румяна и белила для лица. Феликс уже несколько раз кричал на нее, когда Груша приближалась слишком близко, на его взгляд, к больному. Теперь она не решалась без разрешения подойти к ним, и Феликсу ничто не мешало пытаться говорить с другом, всматриваясь с жалостью в его покрытое язвами лицо.
— Габри, слышишь меня, дорогой? — позвал он по-фламандски. — Габриэль Симонс! Пора в школу!
Но тот бродил по своим тропкам горячечных видений, не мертвый, но и не полностью живой. Волосы покидали его голову, если он выживет и не потеряет зрение, что нередко случалось с больными этой страшной заразой, подумал Феликс огорченно, красавцем его уже никто никогда не назовет.
Оставив Габри в тени старого клена, Феликс подошел к сидящей на склоне девушке, взял ее за руку, лег, положив голову ей на колени, закрыл ее ладонью свои глаза.
— Попробуй уснуть, — сказала она, гладя свободной рукой короткие волосы ван Бролина. — Как Господь захочет, так и будет, не гадай зазря. Это святое место, тут хорошо и покойно, спи, мое красное солнышко.
Голос девушки убаюкивал, Феликс очень устал прошлой ночью, он выбился из сил, сначала отправившись к центру Москвы и обратно, потом, таща на себе больного до самого села Раменского. Если повозка не приедет, все впустую, думал он, все мои усилия псу под хвост. Его разбудил Грушин голос:
— Это не к тебе ли, Феденька? Смотри!
— Ступай, нарви ромашек, — сказал он, вскакивая на ноги. В полуденной дреме он припомнил, как Чернава советовала кому-то из деревенских баб умывать настоем из ромашки оспенных больных.
Цепко оглядываясь, Феликс пошел, мимо лежавшего в забытьи Габри, туда, где рядом с церковью остановилась одноконная повозка, управляемая, кажется, одним из вчерашних холопов Андрея Володимеровича. Холоп вертел головой по сторонам, но вздрогнул и едва не закричал, когда рядом с ним на облучке оказался Феликс.
— Отъедь вон туда, — скомандовал Феликс, недовольный тем, что оказался совсем рядом с сельским храмом, у входа в который болтало несколько прихожан и бородатый батюшка с медным крестом на пузе.