Между тем, приблизилась засечная черта Московского царства, рубежи, на которых все пути-дороги были перекрыты непреодолимыми для татарской конницы преградами из срубленных деревьев. Движение к югу привело бы спутников к местам, где можно было наткнуться на казачьи разъезды и стрелецкие отряды, патрулирующие границу. Груша, переговорившая со встречным пожилым крестьянином, узнала, что двигаться далее на юг теперь стало опасно — их могли принять за беглых крестьян, а потом, обнаружив, что задержали иноземца, объявить всех троих лазутчиками, с которыми расправа была короткой и жестокой. Феликс ночью думал, как быть, лежа с открытыми глазами под звездным небом, и решил наутро свернуть к западу. Селений на этом направлении становилось все меньше, дороги были еще более заброшенными, чем в Ливонских и Псковских землях. То и дело путь им преграждали реки, через которые иногда целыми днями приходилось искать брод. Мертвые деревни, иногда с не похороненными скелетами в домах и заросшими молодым леском полями, стояли памятью этой земли о страшных годах опричнины и татарских нашествий.
— Мой грех, мой, простишь ли меня, господи, — причитал Габри, молясь по-русски, крестясь справа налево. Того ли человека я везу, иногда спрашивал себя Феликс, это не толковый, рассудительный умница-Габри, которого я знал, но суеверный и растерявший весь разум юродивый московит. Ван Бролин гнал от себя скверные мысли, но они все равно появлялись. Однажды он уснул, зверски вымотавшись на переправе, а проснулся от звука голосов болтающих Груши и Габри.
— У тебя нет ума! — закричал он на девушку, вскакивая, — но ты-то, Габри! — и он ругал друга по-фламандски, пока тот едва не разревелся от обиды.
Плюнув, Феликс заграбастал Грушу, раздел ее и бросил в реку, через которую они недавно переправились, следом разделся сам и обнял ее прямо в воде, теплую, дрожащую, покрытую гусиной кожей.
— Не бойся, — утешала его Груша, — Гаврила выздоравливает, от него уже ничего подхватить нельзя. Ты правда из-за меня так распереживался? Любишь свою Грушу? Скажи! Еще скажи!
Сердиться на нее не было никакой возможности, Феликс привязывался все больше и больше к ее губам, рукам, волосам, запаху, голосу. Она говорила, что это чувство называется любовью, и он верил ей. Этим вечером прошел сильный ливень, от которого Габри укрылся под телегой, а они любили друг друга под струями дождя. Утром Габри встал и решил прогуляться, пока его друзья еще спали, не размыкая объятий. Силы быстро возвращались в молодое тело, он зашел довольно далеко и наткнулся на группу странных вооруженных людей с длинными чубами на отскобленных лезвиями до сизого цвета головах. Точнее, конный отряд наткнулся на мальчишку в обносках с оспенными струпьями на лице. Разглядев следы болезни, эти необычные казаки крикнули Габри, чтобы тот не приближался к ним, иначе они его застрелят. Вняв просьбам горемычного мальчишки, они все так же издалека сказали ему, что под ними Муравский шлях из Московского княжества на юг, в степи, где хозяйничают крымчаки. Татары в этом году не собрались в большую орду, но их мелкие шайки, промышляющие на шляхе, не стали от этого менее опасными. Двигаясь по Муравскому шляху на юг, можно было добраться до Московских засечных рубежей, и далее — до Киева и Черкасской крепости, относящихся уже к владениям Польской короны.
— Едем по Муравскому шляху! — крикнул Феликс, воодушевляясь. — Если увидим клубы пыли на дороге, тут же сворачиваем в лес.
Габри привычно лег на одноколку, подложив руки под голову, а Груша пошла впереди. На этот раз Феликс тоже оказался рядом с ней, только с другой стороны от лошадиной головы.
— Аграфена, сердце мое, — торжественно сказал Феликс, — мы скоро узрим храмы истинной веры, где литургию читают по-латыни.
Груша молчала, переставляя ватные ноги, Феликс подумал, что от усталости.
— Ты согласна пройти крещение по Римскому обряду?
— Ой, Феденька, мне дурно, — она стала оседать прямо в дорожную пыль.
Феликс остановил лошадь, поднял девушку и почувствовал жар. Габри, видя неладное, молчал, соображая, что все это значит.
— Если бы это был не ты, Габри, а чужой человек, убил бы к дьяволу, — в сердцах прошептал Феликс, бережно укладывая девушку рядом с другом на телегу.
К вечеру язвы покрыли тело и лицо Груши. Ее организм был взрослее и сильнее, чем у Габри, периоды беспамятства каждый день чередовались с периодами ясного сознания, когда она слабым голосом просила прощения у Феликса, заверяла его в своей вечной любви, обещала, что будет ждать его на небе. Теперь они в день проезжали не более десяти верст, Феликс обмывал Грушу настоем из ромашек, как раньше делал это для Габри, успевал собирать овес на заброшенных полях, да еще и охотился по ночам, чтобы кормить больную любимую и выздоравливающего друга бульоном.