В один из дождливых дней ранней осени они не сразу увидели приближающихся всадников, которые на мокрой дороге не поднимали привычных летних туч пыли. Вина за это была целиком Феликса, поскольку Габри постоянно жаловался, что стал хуже видеть, тем более, не было надежды на покрытую язвами и струпьями Аграфену.
Феликс успел свернуть и погнал кобылку по бездорожью среди деревьев, потом у одноколки соскочило с оси колесо, и стало понятно — им конец. Пятеро всадников в цветных халатах и войлочных, подбитых мехом, малахаях въехали за ними в лес, натягивая луки. Габри, скатившись с наклоненной телеги, поднялся на ноги и побежал в чащу, удивляя Феликса резвостью. Ван Бролин выломал оглоблю из упряжи, готовясь встретить врага, но Груша, тоже упавшая с телеги, вдруг поднялась на ноги и пошла навстречу татарам, избавляясь от одежды, чтобы они могли видеть признаки болезни во всем их безобразии. Возможно, в ее помраченной жаром голове было желание отпугнуть извечных похитителей русских людей, а может быть, она просто отвлекала на себя внимание, давая Феликсу и Габри возможность скрыться в глубине леса. Ван Бролин никогда не узнал, чем руководствовалась девушка — татары дали залп из луков, и бедная Груша опрокинулась на спину под ударами сразу нескольких стрел. Феликсу пришлось перескочить через нее и, пользуясь тем, что ни у одного из врагов новая стрела еще не была наложена на тетиву, он широко повел своим орудием, сметя из седел сразу двоих татар. Остальные развернулись и помчались к дороге, устрашенные силой и безумной свирепостью Феликса, исказившей его лицо. Метнув оглоблю, как копье, он попал в ноги одной из удирающих лошадей, та с жалобным визгом рухнула, сбрасывая всадника. Обернувшись в седле, двое отступавших татар послали в него стрелы. Одна пролетела далеко в стороне, а другую Феликс поймал рукой, даже не задумавшись, что такого особенного он совершил. Подхватив лук одного из спешенных им врагов, Феликс наложил стрелу и послал ее в сторону убегавших. Проследив ее полет над головами татар через Муравский шлях в лес на другой стороне дороги, Феликс сорвал саблю с упавшего врага и зарубил троих, еще шевелившихся и пытавшихся отползти. Потом добил лошадь, у которой были переломаны передние ноги.
Кинулся к неподвижной Груше — она была уже мертва, одна из стрел нашла ее сердце.
— Простите, святой отче, — палач встал на колени перед Кунцем, ожидая отпущение грехов.
— Слабое, говоришь, было сердце?
— Да, ваша милость, видели сами, как он перепугался, когда увидел инструменты.
Труп одного из родственников семнадцати погибших валялся на грязном подвальном полу заброшенного дома у канала Ваппер. Несколько лет назад в Антверпене не было ни единого свободного здания, как же все переменилось за годы хозяйничанья герцога Альбы! Нынче гарнизоном городской цитадели командовал верный герцогский слуга, бывший его телохранитель, впоследствии победитель при Моокерхайде, Санчо д'Авила. А нынешний наместник Нижних Земель, Луис де Рекесенс, тяжело болел, предоставив управление своему совету.
Послышались шаги по сырой лестнице, и в подвал спустился фамильяр Отто с хлебом и окороком в холщовом мешке, с небольшим бурдюком пива и усталым выражением на хмуром лице. Отто обошел труп и сгрузил свою поклажу на деревянные козлы, составлявшие единственную мебель подвала, если не считать принесенного инквизитором смоляного факела, вставленного в специальную скобу на стене.
— Если бы вернуть наши старые инструменты, — в который раз посетовал палач, поднимаясь с колен, — случаи преждевременных смертей стали бы намного реже.
— Он уже ничего не скажет, — сказал Кунц фамильяру, разворачивая мешок и доставая снедь. — Подкрепляйся и рассказывай.
— Умер под пыткой? — спросил Отто, кивая в сторону покойника.
— Это и пыткой нельзя было назвать, — прокаркал Кунц. — Но тринадцатый номер в списке теперь можно вычеркнуть. Помнишь, их было семнадцать, когда ты уезжал. Осталось всего семь, если не считать твоего подопечного.
— Не знаю, следует его считать, или нет, — Отто взял отрезанный Кунцем ломоть мяса, положил его на хлеб и широко раскрыл рот, вонзаясь крупными зубами в еду.
Некоторое время он жевал, потом увидел, что инквизитор пристально смотрит на него, не приступая к трапезе.
— Весь день ехал, спешил, — проговорил Отто с набитым ртом. — Простите, святой отец.
Кунц по-прежнему, не мигая, смотрел на фамильяра.
— Докладывать особенно нечего, — Отто проглотил огромный кус, запил его пивом, вытер манжетой губы. — Феликса ван Бролина уже несколько лет не видели во Флиссингене. В доме этой семьи проживает юная воспитанница покойной Амброзии ван Бролин вместе с пожилой сестрой капитана ван Бролина, Мартой, вдовой испанского лейтенанта Эспинозы.
— Никогда не знал, что эта женщина — вдова испанца, — сказал Кунц Гакке, потирая подбородок.