— Я подумал, что им все равно не жить, — столь же тихо ответил палач. — У меня они отправились бы на тот свет без мучений и боли. Несколько монет никогда не окажутся лишними в нашем положении. В Ирландии все, кроме пива, ужасно дорого.
Кунц решил не ругать своего рационального слугу, но палачествовать ему запретил. Вытащив из кожаного кошеля золотую монету с короной и тюдоровской розой, инквизитор наградил ею палача, но при этом наложил и епитимью — не вкушать мяса до воскресенья, да прочитать по дюжине «Pater noster», «Credo» и «Ave» перед сном.
— Мы воюем здесь вынужденно, в ожидании окончания этой кампании, чтобы потом, когда наемников распустят, спокойно вернуться домой, — объяснил Кунц. — Я не убил ни одного католика, лишь ранил нескольких, угрожавших нашим с Отто жизням. Никогда не заговаривай со мной об убийстве единоверцев, старый негодяй!
— Простите, святой отец, — палач опустился на колени у ложа раненого и припал губами к его руке.
— Прекрати, — одернул руку Кунц, оглядываясь по сторонам. — Ты нас погубишь. Где Отто, почему он сегодня не появился?
— Наш фамильяр пьет ирландский эль и водит в дом девок, — вздохнул палач. — Каждый день новых. Поговорите с ним, ради Христа, негоже все-таки…
— Пусть развлекается, — отмахнулся Кунц Гакке. — Как там говорил старый император Максимилиан? «Жизнь ландскнехта столь коротка и полна страданий, что не пристало мне отбирать у него немногочисленные развлечения». Как думаешь, они с Бертрамом понравятся друг другу?
— По правде-то говоря, господин, — охотно ответил палач, поняв, что на него больше не сердятся, отец Бертрам такой святой человек, что вряд ли хоть у кого-нибудь в душе таится злоба против него. А вот как отнесется он к этому Отто, целиком зависит от вас. Очень уж отец Бертрам вас любит и уважает.
— Старый друг, — затуманенный взгляд Кунца Гакке уставился в потолок лазарета. — Как же мне его не хватает!
— А уж он-то по вам как соскучился! — с умилением произнес палач.
— Обещаю тебе, Карл, — сказал Кунц, — в следующем году мы обязательно вернемся домой.
Феликс бесцеремонно растормошил своего маленького друга перед рассветом, силой вытолкал его из комнаты, пока он еще окончательно не проснулся, и велел седлать лошадей.
— Что происходит? — попытался артачиться Габри, то Феликс не позволил ему продолжать.
— Если мы тотчас не уберемся отсюда, нам конец! — крикнул он, сгибаясь под тяжестью вьюков. — Дорога каждая минута!
— Да что случилось, в конце концов?
— Если ты скажешь еще хоть слово, — прошипел Феликс, — я уеду один.
Габри продолжал бурчать под нос, но вывел оседланных коней из денников, привязал всех троих у входа, позволив Феликсу навьючить брабантца.
— Хоть попить можно? — спросил Габри, глядя на друга, сидящего в седле.
— Здесь нельзя ничего! — зарычал Феликс. — Нас ночью пытались убить, и я перебил кучу народа. Если сейчас кто-то увидит нас, то в лучшем случае тюрьма нам обеспечена. Но, скорее всего, нас казнят. Этого ты ждешь?
— Вот же проклятье! — Габри взлетел на коня, почти как Феликс, и вскоре они уже на рысях удалялись от злополучного лесного постоялого двора.
Прошел час, лошади устали, и пришлось друзьям перейти на шаг. Однажды чуткий слух Феликса уловил какие-то непонятные звуки спереди, и от греха подальше молодые купцы заехали в лес, пережидая каких-то людей, ехавших им навстречу. Беспокойство становилось все сильнее, потому что в какой-то момент молодым купцам начало казаться, что они сбились с пути, и граница находится совсем не там, куда ведет лесная дорога. Провести в Жмудии еще одну ночь даже Феликс теперь боялся. В этой дикой стране оставалось живо первобытное колдовство и магия. А ведь литовские князья давно уже приняли католичество. О том, какими окажутся земли русских схизматиков, лишенные света истинной веры, Феликсу даже предполагать было страшно.