Возможно, если он сейчас не станет пререкаться, то она спокойно выполнит работу Советницы.
— Правильнее сказать, кого, — Видар дёргает уголком губы. Эсфирь в ответ — бровью. — Тебя, — он поворачивается на бок, лицом к ней.
Воздух мгновенно тяжелеет и электризуется. А ведьме кажется, что он так непозволительно близко, что может либо убить, либо поцеловать.
— И что я с тобой делала? — слова даются тяжело, сквозь щемящее чувство внутри груди.
Видар протягивает руку.
«Отлично, он убьёт меня!»
Его пальцы ласково исследуют скулу.
«Это хуже убийства…»
И надо бы отодвинуться, отвесить пощёчину, окатить его водой из Каньона, но душа снова держит тело, наслаждаясь такими обманчиво-нежными прикосновениями.
— То же, что и всегда, — ухмыляется Видар, чувствуя, как её кожа воспламеняется под подушечками пальцев, а сама она изо всех сил пытается держать эмоции под контролем. — Выводила меня. Издевалась. — Пальцы скользят по шее, в тех местах, где он видел ожоги. — Убивала. Смотрела, каксейчас.
— Тебе следует убрать свою руку, пока я её не оторвала, — сквозь зубы цедит Эсфирь.
— Ну, вот, прежние отношения вернулись, — он не отнимает руки, очерчивая контур подбородка. — Что ты сделала со мной? Ответь честно, без лжи, в которой ты, несомненно, преуспела.
— Как там было? «Древняя Кровь от Крови Древней». Видимо, поэтому нас так тянет друг к другу, — она лжёт, не моргнув и глазом, когда ощущает его дыхание опасно близко к коже.
— Я думал об этом, — обескураживающе признаётся он. Наконец, Эсфирь понимает, чтоон пьян. Глупая ведьма! Трезвый король ни за что не выказал бы ей заботы! — Возможно, мы стремимся друг к другу из-за того, что безмерно похожи, и связь это чувствует. А возможно, здесь есть что-то ещё… — король снова содрогается от смеха, будто взболтнул шутку.
Но для Эсфирь это далеко не шутка. Проклятье, не иначе. Как он поведёт себя, если поймёт, что она принадлежит ему? Что она — его пара? Откажется ли от неё из-за ненависти? Или… или, наоборот, заставит провести церемонию родства душ, что несомненно укрепит его власть, удвоит их силы и принесёт королевству огромное оружие? Король, что способен управлять душами нежити и людей, имеет собственное подспорье, вечный заряд силы, который не способен иссякнуть. Он станет непобедимым. А в его величии усомнятся лишь самоубийцы.
Ему уготован путь третьего Пандемония. Один когда-то пал с небес. Второй когда-то пал в немилость бога, совершив страшный грех. Третьего предал народ. Все трое стали возлюбленными сыновьями Хаоса. Перерождёнными им. Братьями.
Эсфирь хмурится, кажется, вникая в суть замысла. Хаос, как и Бог, никуда не делись. Не исчезли. Не сбежали. Онижилив своих творениях. И если продолжением Хаоса — был Видар, то продолжением Бога — люди. Эсфирь хлопает глазами. Видар мог управлять людьми. Ознаменовал собой времена Хаоса. А она — слыла якорем, взывающим к чистому и светлому чувству — Любви. Она была способна удержать его от шагов, разрушающих миры.
— Ничего другого здесь нет, — напряжённо проговаривает Эсфирь.
Бьёт его по руке, но король, дёргает ведьму на себя.
Она падает, смотря в яркие глаза, подёрнутые туманом опьянения. И пусть ведьма поступает словно импульсивный подросток, старающийся доказать правоту своих мыслей. Пусть. Всю её жизнь она лишалась права выбора. Ей даже указали, кого любить. Какой любовью. И какие плоды любовь эта принесёт.
Эта связьдолжна быларазорваться. Может, потому что она — эгоистичная дура. А, может, потому что ей было плевать на то, что случится с мирами дальше. Куда важнее — собственное состояние, как психическое, так и физическое. На доске приоритетов Эффи всегда выбирала себя. Потому что это единственное, что мало-мальски было подвластно.
— Иногда мне даже жаль… — хмыкает Видар, не в силах оторваться от разноцветных глаз. — Знаешь, Себастьян почти мечтал, чтобы ты оказалась его родственной душой. Он всегда убеждал меня, что они существуют. И сейчас убеждает. — Эсфирь, кажется, разучилась дышать за несколько слов. — Но, по правде, если они есть, то его родственная душа — Изекиль. Они даже чем-то похожи, — он снова смеётся, видимо, над своими спутанным мыслями или над тем, что в пьяном виде, лёжа на траве, разговаривает с ненавистной ведьмой. — Так вот, мне иногда интересно, может, у меня она тоже есть? Может, конечно, она даже не родилась. А может… — заметив, как округлились глаза ведьмы, он заходится в каком-то сумасшедшем хохоте. — Расслабься, мы никогда не подходили друг другу. Может быть, поэтому мне ижаль, — уже тише добавляет он.
Неловкое молчание укутывает их от звуков природы. Эсфирь хочет отодвинуться и со всей отмаши дать ему пощёчину. Как он смеет? Как смеет сначала не доверять, затем напрямую заявлять, что использует её ради выгоды, а, напившись, мечтать о ней?
