— Там действительно были и ревнивый альв, и прекрасная альвийка и даже твой маржанин. Но также был иещё один— тот, кто запустил проклятие. Умерли предназначенные не от разрыва сердца. Разрыв сердца — это сказка для таких, как ты. Старший брат маржана, узнав о родственной связи младшего решил проучить его, замыслив убийство родственной души. — С губ Эсфирь слетает едва различимый выдох. — Но младший был проворнее, догадливее и… быстрее. Он убил старшего брата, тем самым осквернив другой дар Любви — братскую любовь. Связь родственных душ практически полностью разорвалась, но не исчезла, потому что нельзя перестать любитьпо щелчку. А маржан с альвийкой любили друг друга, пусть благодаря связи, но любили. Настолько сильно, что, порвав её — любить не перестали. И казалось, наоборот, их чувства стали сильнее. Они решили сбежать. Ревнивый альв настиг их. Умертвил их и себя, поклявшись, что и после смерти будет гоняться за ними, а нагнав, терзать до изнеможения.
— Братская любовь… — Тихо шепчет Эсфирь, стараясь успокоить сердце, сорвавшееся на галоп.
Она резко поднимает глаза на Старожила, сильно сжимая ладони в кулаки. Ногти больно впиваются в ладони, словно стараясь отогнать от себя всё услышанное.
— У тебя ведь тоже два брата? До сих пор живых… — хитро щурится Румпельштильцхен. — И, должно быть, Генерал Узурпаторов знает об этом.
От осознания ведьма бледнеет. В глазах застывает самая настоящая безысходность. Освобождение её души не шло ни в одно сравнение со смертью братьев… Тем более, когда всё это и вовсе могло не сработать.
— Есть ли другой способ? — голова Эсфирь раскалывается от внезапно накатившей боли.
— А, что, думаешь, что связанныедействительно любят друг друга, чтобы удержать связь?
— Ты снова задаёшь мне вопросы, — угрожающе протягивает Эффи.
— Есть только два способа, — хмыкает Румпельштильцхен. Он резко меняет положение, делая вид, что собирается рассказать тайну Мироздания. — Оба связаны с потерей сердца.
Эсфирь пододвигается к нему.
— Оба весьма сомнительных. Поговаривают, что если изморозить два сердца до ледяного равнодушия, отказаться ото всех эмоций, радостей и улыбок, то они покроются коркой плотного льда. А когда этот самый лёд затрещит в радужках глаза, нужно лишь вырвать своё сердце и разбить его на крупные осколки на глазах своей души. А затем собрать его заново, пока лёд не растает и вернуть себе.
— Что за сказку ты мне плетёшь? — Эсфирь резко поднимается с места.
Изморозить два сердца ещё невозможнее, чем убить родного брата. На это уйдёт десятки лет… Но, что такое десятки лет по сравнению с вечностью?
— Я лишь делюсь с тобой тем, что слышал сам, разве нет? — Румпель растягивает губы в дьявольской улыбке. — Второй способ куда страннее. Нужно вырвать сердце своей родственной души, обратить его во прах. Затем вырвать собственное и поместить внутрь пары. Тогда образуется связь, сильнейшая, способная создать искусственное сердце в груди Избавляющегося.
— Но? Здесь оно так и напрашивается, — напряжённо проговаривает Эсфирь.
— Но связь при этом остаётся. Чего не сказать о памяти, того, кто запускает заклятье. Он напрочь стирает свой рассудок до чистого листа — это плата. Тогда тот, кто принял сердце Истинной пары, может довести дело до конца. Перевести энергию души во что-тоболее выгодноедля себя. Опережая тебя, снова скажу, что это вычитал в томике: «Заклятия сердца». У короля такой есть.
«Хаос, он просто издевается надо мной!» — Эсфирь прикрывает глаза, пытаясь разобраться со шквалом информации, свалившейся на неё. Было ли хоть слово правды в этом потоке?
Она переводит взгляд на улыбающегося Румпельштильцхена:
— Да и с чего тебе интересоваться родственными душами? Любовь давно покинула миры. И это я про любовь «вообще», — он неоднозначно дёргает бровью, стаскивая со спинки кресла плед и закутываясь в него.
Эсфирь же наоборот расстёгивает верхние пуговички камзола от духоты, поражающей её тело. Она, смерив Румпельштильцхена холодным взглядом, уже собирается подняться, как его старческий голос пресекает попытку.
— Дочери Ночи оставили для тебя послание. На дне кружек. Прочитай, раз уж пришла досаждать меня глупыми вопросами и сказками.
Эффи недовольно фыркает, поднимаясь с места. И это она-то рассказывает ему сказки?
Она ещё раз смеряет его взглядом, замечая, что старик изучал её с той слепой заинтересованностью, с которой наблюдают за умирающим тараканом.
— Что-то не так? — раздражённо дёргает бровью Эсфирь.
— Когда плакать будешь — пророни слезу на землю. Но только одну, не больше, иначе подпишешь себе участь, которой не хочешь. И на костёр раньше времени не спеши.
— Совсем обезумел, старик?
Но ответа на вопрос нет. Румпельштильцхен лишь возится в кресле, поудобнее укутываясь в плед, пока Эсфирь подходит к одиноко-стоящему фарфору. Остатки чаинок образовывали буквы.
Ведьма сглатывает, плотно стискивая зубы. Ржание лошадей с улицы заставляет сердце сорваться на галоп. Эффи оборачивается на Старожила, что дьявольски улыбается ей в ответ, выгибая бровь.
Он знает. Он всё знает. Он слышит, как стучит её сердце.
