Никто, кроме самого Видара, не знал, какое именно из зеркал отражает истинные помыслы. Ходили слухи, что с каждого он мог считать самые потаенные уголки души. Не распространялось это лишь на короля и его близкого друга — Поверенных.
Эсфирь по началу весьма скучающе слушала собеседника, но вовлеченность в разговор со временем взяла верх. Ей стала интересна даже трещина в канделябре, который не успели заменить. Она жадно впитывала в себя информацию, внимательно осматривала каждый уголок. Такую перемена в себе не поддавалась объяснениям.
— Нравится? — довольно спрашивает Себастьян, когда они выходят в королевский сад.
Он прекрасно помнил скудную местность Малвармы, где блеск исходил лишь от мерцания льда и снега.
Эсфирь даёт положительный ответ, теряясь в великолепии зелени и журчании воды. Прежде ей никогда не доводилось видеть природу такой. На её фоне ведьма чувствовала себя чем-то гнилым, что давно должно уйти на покой. Вот почему взгляд Видара всегда наполнен презрением к ней. Она не считается с тем, что так блистательно. Нарушает естественный порядок только лишь своим существованием. Она — грязь у сияющих ступней природы.
— Всё хорошо? — интересуется Себастьян, опираясь копчиком на высокий бордюр.
Он приподнимает подбородок, цепляясь взглядом за один из балконов. Там стоял король. Его разгневанный взгляд испепелял друга. Себастьян быстро прикрывает глаза, делая вид, что и вовсе не заметил Видара.
Король плотно стискивает зубы, наверняка до характерного скрипа.
— Могу я задать вопрос личного характера? — холодный голос Эсфирь заставляет Себастьяна чуть повернуть голову.
Она была ниже него на целую голову, такая хрупкая и воздушная в альвийском платье. Кожа чуть сверкала на солнце, а острые ушки не опошлялись бесчисленным количеством цепей, которыми местные жительницы буквально переусердствовали.
Она была кем угодно, но не кровожадной ведьмой из легенд и слухов. Её взгляд заволакивала туманная пелена задумчивости, а лёгкий ветерок нежно ласкал кожу и аккуратные завитки рыжих прядей.
— Конечно, — добродушно поджимает губы Баш.
— Почему Вы так добры ко мне?
В первый раз он видит её робость. Или ему это только кажется под натиском буравящего взгляда короля.
— Я думал, мы перешли на «ты», — улыбку приходится скрыть. Она поворачивает на него голову, ища ответ в глазах. — Дело в том, что я знаю, каково это чувствовать всеобщее презрение. Особенно, когда не совершал ничего постыдного или криминального дляэтихальвов.
— Я совершила много зла.
— Но не Первой Тэрре.
— Я пытала неугодных в Пандемониуме.
— На то они и неугодные.
— Не стоит так беспечно пожимать плечами. Я грозилась сжечь все ваши деревни и города. Многие из ваших прощались с жизнями, когда мне это было на руку.
— Вы тогда потеряли семью. Это объяснимо.
— Я — дочь того, кто вечно ставил альвам палки в колёса. А ваш народ способствовал исчезновению моего. Мы должны ненавидеть друг друга, но никак не служить и уважать.
— Глупости. Вам не удастся поменять моё отношение. — Себастьян, наконец, усмехается. — Во времена Холодной войны я был юнцом. Мы с Видаром попали туда случайно, нас командовали с людской службы. По воле одного ублюдка мы попали не к своим отрядам. В отряды маржан. Это был нонсенс для нас самих. Альвийский принц и его правая рука воюют на стороне противника. Никто не знал, кто мы. Знали лишь расу. Нас ненавидели. Пытали по началу. Порывались убить, думая, что мы — шпионы. Ваш брат — Паскаль Бэриморт (оговорюсь, что это не повлияло на мое отношение к Вам) — был первым, кто посмотрел на меня как на обычного солдата, не принимая в расчет происхождение. Война стёрла все грани.
— Вы… Вы воевали за нас? — Эсфирь изумленно замирает.
— Да.
— И до сих пор сохранили всё в тайне?
— С нашего отряда, после Ледяного Пожара, вернулись только мы вдвоём. Я был при смерти. Видар тащил меня несколько суток на себе.
— Он не похож на того, кто будет спасать от Смерти.
— Согласен. Но он спас. Тогда мы воевали за жизнь. Слишком поздно поняли, кто стоит за войной. А как поняли — смогли повернуть армию альвов вспять. Вразумили их.
Молчание окутывает обоих. Эсфирь вспоминала Холодную войну, Себастьян — возвращение в родную Тэрру. Боль разрасталась в сердцах.
— Я должна поблагодарить Вас. Обоих.
— Не стоит. Вашей высшей благодарностью будет служба нам…
Наконец, Баш позволяет себе слегка улыбнуться.
— Это само собой разумеющееся. Отчасти моим воспитанием занимались Всадники, иначе и быть не может.
— Могу я задать встречный вопрос?
— Разумеется.
— Довольно личный, я, полагаю. Но мне безумно интересно знать. Почему ко мне ты обращаешься на «вы», а король слышит лишь панибратства?
От окончания вопроса Эсфирь не удерживает задорный смешок. Она медленно проводит ладонью по камню, чувствуя шероховатость поверхности. Каждый раз, когда король упоминался по имени или титулу, её сердце замирало в неясной дрожи. То ли это была ярость, то ли предвкушение следующей встречи. И так как последнее не имело никакого шанса на существование, мозг обманывал сердце.
