Андропов отнесся негативно к попыткам реформировать советскую экономику. Странно, что его не увлек успешный опыт экономических реформ в Венгрии, хотя к Яношу Кадару он относился с глубоким уважением и его политику одобрял. Очевидно, либеральные экономические реформы он считал уступкой специфически венгерской ситуации, а не неизбежностью для научно-технического развития социалистической системы. Отчасти причиной было полное отсутствие у него своих позиций и даже серьезной заинтересованности в отрасли экономики, о чем вспоминает Арбатов. Отчасти – принципиальная уверенность Андропова в том, что партия должна оставить попытки решать технико-экономические проблемы в духе хрущевских инициатив и цифровых наметок и заняться политикой. Отчасти, возможно, скепсис относительно реформ вызван был опытом Югославии, которая достаточно далеко зашла в попытках приспособить социализм к рынку и имела здесь немало проблем. А главное, все-таки, в том, что Андропов не подвергал сомнению централизованное плановое руководство экономикой и считал, что все дело в элементарной управленческой некультурности и неумении использовать те ресурсы, которые имеет коммунистическая система в ее «классическом» (читай – сталинском) варианте. Через многие годы эту мотивацию объяснил будущий «гэкачепист» В. А. Крючков, один из ближайших сотрудников Андропова в посольстве в Будапеште, потом в отделе ЦК и, наконец, в КГБ: «…Андропов побаивался, что предлагаемые Косыгиным темпы реформирования могут привести не просто к опасным последствиям, но и к размыву нашего социально-политического строя».[698]
Позиция Андропова относительно экономических реформ не выглядит такой уже неожиданной, учитывая общую ситуацию в экономической мысли в СССР. Там господствовали крепколобые догматики-схоласты; главной опорой их была кафедра политэкономии социализма Академии общественных наук при ЦК КПСС (И. И. Кузьминов) и Институт экономики АН СССР (Е. И. Капустин), а прикрывал их сектор экономики отдела науки ЦК, который при Брежневе возглавлял бездарность и реакционер М. И. Волков, свояк Черненко. Противостояли крепколобым два разных прогрессивных направления: «рыночники» и «математики». «Рыночники» активно выступили еще при Хрущеве; кроме Либермана среди них достаточно назвать Л. В. Канторовича, который после эмиграции стал нобелевским лауреатом. «Математики» (в первую очередь Центральный экономико-математический институт, ЦЭМИ, во главе с академиком Н. Т. Федоренко) опирались на традиции экономической статистики (Немчинов), достаточно сильные в СССР, а с политической точки зрения были совместимыми с «антирыночным» руководством, поскольку возлагали надежды на использование науки, не связывая это с реформированием принципиальных централизаторско-плановых принципов экономики. Особенно ярко эту идеологию выражал влиятельный украинский математик – директор Института кибернетики АН УССР В. М. Глушков, который убедительно показывал невозможность учесть все необходимые для современного планирования параметры без широкого внедрения автоматизированных систем управления (АСУ). В сущности, обе платформы не противоречили друг другу, но установка на кибернетику и математическое программирование способствовала иллюзиям относительно неиспользованных ресурсов централизованной плановой системы. Поскольку Андропов не интересовался экономической теорией и по должности не имел к ней прямого отношения, трудно заподозрить его в симпатиях к «математикам», но надежды на (математическую) науку и компьютерную технику, которая сможет наилучшим образом использовать «преимущества социалистического строя», имеют в обоих случаях одинаковые истоки.
