Столкновения по поводу экономических реформ и отношения к китайскому опыту, в первую очередь с Косыгиным, имели тяжелые последствия для Андропова и закончились для него в 1965 г. инфарктом. Однако они резко повысили авторитет Андропова в глазах Брежнева и его консервативного окружения. Особенно враждебно к Косыгину относился его земляк – ленинградец, такой же выдвиженец Жданова и сталинский нарком – Устинов. Характерно, что в ходе посещений Венгрии Брежнев просто не знал, о чем разговаривать с Кадаром, пока венгерские товарищи не повезли всех на охоту. Отношение Брежнева к идеям Косыгина полностью отражают слова, сказанные им по поводу доклада главы правительства на сентябрьском пленуме ЦК 1965 г.: «Ну что он придумал? Реформа. Реформа… Кому это нужно, да и кто это поймет? Работать нужно лучше, вот и вся проблема».[699] Эта фраза дошла и до Косыгина. В конечном итоге, она была вульгарным и примитивным преломлением позиции Андропова. Решение, найденное Брежневым, было, с аппаратной точки зрения, гениальным: Андропова освободили с работы в ЦК, чем удовлетворили и Суслова, и Косыгина; его абсолютно неожиданно назначили председателем КГБ; а с должности главы КГБ сняли Семичастного, в то же время с должности секретаря ЦК – Шелепина, оставив его в политбюро как… председателя профсоюзов. С весны 1967 г., таким образом, угроза со стороны шелепинской группы и «косыгинской реформы» перестала существовать.
Янош Кадар среди «своих» чужих
Андропов вначале трудно переживал перемещение с политически более важной должности секретаря ЦК на место начальника политической полиции, что на то время даже не обещало звания кандидата в члены политбюро. Однако он стал и кандидатом, а позже и членом политбюро и не только сохранил, но и приумножил свои политические позиции в ближайшем окружении Брежнева.
Брежневское время можно разделить на такие периоды:
– 1964–1970 гг., до Чехословацкого кризиса и ликвидации его последствий;
– 1970–1976 гг., период разрядки и Хельсинкских соглашений;
– 1976–1982 гг., период нового международного напряжения, в частности в связи с интервенцией СССР в Афганистане.
Международные события здесь были не только фоном, – они отвечали глубинным внутренним процессам в СССР.
Переворот 14 октября 1964 г. не встретил сопротивления у широких масс населения. Относительно сталинистской реакции, то ее первые признаки уже несколько лет можно было наблюдать на лобовом стекле грузовых автомобилей, где водители охотно цепляли портреты Сталина. Так трудящиеся выражали свое недовольство политикой Хрущева. И все-таки устранение Хрущева вызвало шок у значительной части образованной молодежи, поскольку это был переворот, замаскированный под демократическую и законную «смену руководства». По-новому опять зазвучали «проклятые вопросы», в свое время вызванные «критикой культа личности», и общество опять было возбуждено и искало справедливости. Прошла серия острых антисталинских выступлений на разных собраниях и конференциях. Тогда на одном таком скромном собрании прозвучало яркое выступление Григория Померанца, которое имело широкий резонанс в Москве. О нем стоит вспомнить потому, что историк Померанц полностью сознательно руководствовался аналогией с периодом в канун Французской революции 1848 г., когда Париж был охвачен кампанией оппозиционных политических выступлений на банкетах по разным поводам. Подобная кампания банкетов с либеральными речами предшествовала и обострению ситуации в русском обществе в канун 1905 г. Волна выступлений и протестов, коллективных обращений и писем нарастала, тем более что власть давала новые и новые поводы.
На протяжении первых пяти – шести лет брежневского правления система коммунистической власти, невзирая на все компромиссы и «противовесы», с невероятной легкостью потеряла почти все идейно-политические завоевания «оттепели».
