На ночной улице было почти морозно. Лужи на грязной дороге прихватило тонким льдом, который звонко хрустел под каждым шагом. Людей почти не было, а те редкие силуэты, что встречались по дороге, были уже знакомы. Парни из знахарского дома шли по улице быстрым шагом, у одного в руках был целый сноп увядших трав – ходили, похоже, за лекарствами в степь. Встретилась та самая рослая девка из кабака. Увидав Лоренца, она покраснела и ускорила шаг. Смутно знакомый мужчина тихо переговаривался с другим, стоящим спиной к дороге. Эх, если б тут были те же флаги или повязки!.. собеседник повернулся на хруст льда. Его Лоренц сегодня ещё не успел встретить, загорелое лицо было ему неизвестно. Так и не приняли его деревенские, вспомнил он рассказ Яна. Хоть ещё одна мать оказалась достаточно смелой, чтоб оставить своего невинного ребёнка в живых… неудивительно, что днём его не было видно. Чуть кивнув мужчинам, юноша неторопливо продолжил путь. Ноги сами понесли его по главной дороге, и, когда он увидел далеко впереди высокие окна храма, в груди знакомо защемило.
За стенами было тихо, одинокий караульный стоял около двери и ворошил носком сапога сухую пожелтевшую траву. Увидав Лоренца, он поклонился и продолжил своё незатейливое дело. Тот перехватил трость, тихо поздоровался и пошёл дальше, на задний двор, к оврагу.
Спускаться в одиночестве оказалось куда сложнее. Времени ушло больше, чем утром; но и права на ошибку у Лоренца нынче не было. Если б упал, то разделил бы судьбу Олафа, и нашли б его тело хорошо если через несколько дней. Ступив наконец на твёрдую землю, которая не осыпалась под сапогами, он выдохнул и устало присел на склон.
– Всего пять дней… – прошептал он. – Я и за один-то не продвинулся ни на шаг… я не хочу никого оговаривать, Олаф, но я должен отвезти тебя домой. Ты бы отвёз.
Он прикрыл глаза, и в темноте перед ним предстало лицо оруженосца – улыбающееся, чуть виноватое, с преданным серьёзным взглядом, как и во все дни до того злосчастного похода в Кипрейку. Плечи его были вывернуты, как утром в овраге, а из бедра торчала дымящаяся кривая сабля.
Лоренц поднялся и сделал шаг к знакомому муравейнику. Жучки растаскивали в стороны окровавленные сломанные травинки. На земле остался лежать браслет из мелких крашеных бусин – старый подарок от младшей дочери Олафа, который он всегда носил на поясе.
– Тебя, кажется, тоже стоит вернуть… – пробормотал юноша, присев. – Так же, как и повязку, и меч, и с лагеря все личные вещи… – он поднял украшение, такое же холодное, как и тот лёд на лужах. Надев браслет на руку, Лоренц хотел уже было встать на ноги, но взгляд упал на смятую траву поодаль, на которой не лежало тело.
Медленно поднявшись, юноша переворошил тростью траву, от чего муравьи разбежались в стороны, и медленно побрёл в сторону измятых колосьев. Они складывались в тропу, широкую, извилистую. Сердце забилось быстрей – не здесь ли шёл бой, который и стал для Олафа последним?.. он отходил всё дальше и дальше от муравейника и склона оврага, и на очередном шаге нервный взгляд уцепился наконец за блеск в пожухлой траве.
– Что это… – пробормотал Лоренц, ускорив шаг, насколько мог, – что же… – вглядевшись в тёмные, едва различимые стебли, он нервно выдохнул. Если будет воля Всесветного, сказала ему Марта, а мы ничего не сделаем, то это мы – грешники. Была воля, да не на то, о чём она говорила. В траве под смятой травой различался эфес с таким знакомым вепрем на навершии. Лоренц попробовал было его поднять, но руки ослабли, а ремней, чтоб повесить его на пояс, у него не было. Он расчистил траву вокруг – клинок был весь в крови.
– Вот оно, – прошептал Сиятельство, – вот оно, вот оно! – на душе стало так легко и радостно. Вот и нашлось для церковников доказательство праведной смерти. Не будет Олаф опозорен, не будет!.. надо только понять, кто… с кем… за что… он нервно оглянулся по сторонам – тропинка мятой травы продолжала уходить в сторону, а стебли на земле были такими же тёмными, что и листья у муравейника. Собравшись с силами, Лоренц побрёл по степи вперёд.
Тонкий серп луны едва освещал землю, юноша то и дело спотыкался о кочки и спутанные корни трав. И он почти не удивился, когда трость ткнулась во что-то мягкое и увесистое на земле. Лоренц присел, отбросив свою палку. Ноги гудели нещадно. Осторожно откинув ткань с земли, он вздрогнул и прижал ко рту ладонь. Под ободранным плащом лицом вниз лежало мёртвое тело в расшитой длинной рубахе. Едва совладав с порывами тошноты, Лоренц, упёршись в землю, перевернул труп. Тусклый лунный свет упал на смуглое лицо с широко открытыми от ужаса глазами.
