– Так вот что… – пробормотал Лоренц, нетерпеливо шаря ладонями по одежде мертвеца. Муравьи и черви пугались его рук и расползались в стороны. На шее висел тот же медальон, что передали из Кипрейки. За поясом была заткнута размокшая записка; юноша попытался её развернуть, но бумага оказалась перепачкана в крови и земле, а те символы, что можно было разобрать через грязь, показались ему незнакомыми. В животе торчал окровавленный осколок дерева. Костыль… Лоренц нервно посмотрел ниже – ноги и ступни были изрезаны. Чуть поодаль валялась пустая бутылка; от запаха юноша закашлялся – именно этим напитком несло от тела Олафа.
– Полежи-ка ты здесь… – пробормотал он, накрыв тело плащом. – Завтра доложу о тебе, и сам буду рядом на осмотре тела… и меч надо прикрыть, чтоб не утащил никто за ночь…
Путь обратно оказался проще. От мысли, что уже завтра он сможет рассказать о своей находке, очистить имя Олафа от сплетен, доложить, что он нашёл его меч, и что Велла с детьми смогут с ним попрощаться, и получить наследство, и не будут опозорены, и… нога отзывалась болью на каждый шаг, и на подъёме пришлось замедлиться.
Караульный всё стоял на своём месте, чуть зевал и глядел на опустевшую уже дорогу. С подозрением покосившись на Лоренца, испачканного и в траве, он снова дежурно поклонился и принялся ходить взад-вперёд у входа в храм.
– Не знаешь, – хрипло спросил Лоренц, подойдя к нему, – кто вчера здесь стоял?
– Да почём знать, господин, – тот пожал плечами. – Нас ставят, куда Благородию, шоб он помер раньше матушки названной, угораздит. Я-т вчера и вовсе спал, на дневном был, не видал никого. А шо?
– Глупо как… – пробормотал Сиятельство, – зачем Юлеку самому решать такие вопросы? Дел, что ли, нет больше никаких?.. спасибо тебе, – он кивнул караульному и поковылял в сторону дороги.
В управе по-прежнему была слышна возня и громкий кашель. Слуги всё сновали туда-сюда, заплаканная девица сидела на лавке с остывшим уже травяным чаем в руках. Увидав Лоренца, она тихо всхлипнула и склонила перед ним голову.
– Отказалась? – негромко спросил он. Та только кивнула.
– Совсем плоха госпожа, совсем… – прошептала она, – в бреду думает, что её хотят отравить; я уже не знаю, может, спящей ей в рот влить? Так она, бедная, и заснуть не может от кашля и жара. Не держать же её силой, как скотину! – по щекам покатились слёзы. – Сил никаких… а господин не хочет вызывать со столицы маатанского учёного врача, говорит, наши не хуже, а у тех-то кто знает, что на уме. Они-де как раз и потравят, и остальным тут же нездоровиться будет, а после похорон ещё и обобрать семью не забудут, – девка снова всхлипнула. – Я уже и самой госпоже предлагала распорядиться, так она чужаков ещё больше не привечает, чем Его Благородие!.. простите меня, пожалуйста, – она вытерла щёки, – расстроилась совсем, вывалила вам всё, вы уж извините, сил никаких с ней…
– Я понимаю… – пробормотал Лоренц, – понимаю… – ему было странно слышать о том, что Юлек не верит маатанским лекарям. Сам Лоренц выписал заграничного врача из знахарского дома Эльпера сразу же, как свои лекари признались в бессилии в излечении его батюшки. Ногу спасти он не смог, но хоть посоветовал, как уменьшить боль.
– Надеюсь, что днём вы сможете отдохнуть, – он чуть поклонился девушке. Та залилась слезами.
– Спасибо, спасибо вам, господин. Был бы Благородие так же добр… вам еду подадут завтра прям в комнату, я прослежу, господин. Отдыхайте, ежели сможете уснуть в этом шуме.
Уснуть Лоренц так и не смог. И дело было не столько в голосах, сколько в том чужаке за храмом, слое травы над окровавленным мечом и холодном детском браслете, висящем на его запястье. Облегчение, которое он так ждал, смешивалось с тревогой. Откуда здесь фратеец? Как смог добраться, чтоб его никто не заметил? Храм на севере, а южные дороги все просматриваются; значит, он пришёл с Кальгинки? Или и вовсе с города?.. снова вспомнился подожжённый дом, крик Розы и мальчишка с факелом.
