— Думаю, им обоим, Ги и старику, сильно не нравится, что мы с Веро вместе. Они, конечно, счастливы, что она вернулась. Им и в кошмарном сне не могло привидеться, что их драгоценная сестра и дочь превратится в материалистического сноба, одержимого внешностью и всей это вывихнутой английской кастовостью. Но вот то, что Веро вернулась именно ко мне, для них сильный удар. Старик — настоящий патриарх,
Дорога пошла вверх, в город. Я едва поспевал за Марком. У главной площади он остановился, взглянул на серебристо-синее небо, потом на меня. Мы стояли на пустой, сонной площади, а город постепенно возвращался к жизни.
Когда мы сели в такси, на улице уже появились первые туристы в поисках кофе и круассанов. Онфлер остался позади. Деревья по обе стороны от дороги стояли, опустив тяжелые после дождя ветви. До Нёфшателя доехали молча. Я вышел у подножия холма, на котором стоял дом Веро. Марк поехал дальше, к родителям. Светало. В придорожных канавах, превратившихся после недавних дождей в небольшие речушки, зашевелились лягушки и тритоны. Разбегавшиеся по воде круги привлекли внимание цапли, которая несколько раз ткнула клювом в мутную воду, но при моем приближении лениво взмахнула крыльями и улетела.
Я осторожно поднял щеколду на калитке и зашагал по тропинке. Веро сидела на крыльце с сигаретой, съежившись под кустом белых роз. Увидев меня, она выстрелила окурком в мою сторону. На ней был толстый белый джемпер поверх пижамы и отцовские шлепанцы. Я молча сел рядом. Веро предложила сигарету, сунула в рот другую и щелкнула зажигалкой. Я обнял ее за плечи, она опустила голову мне на плечо и глубоко вздохнула. Прилетела цапля, устроилась под деревом над небольшим прудом в углу сада и, поглядывая на нас одним глазом, опустила клюв в бурую воду. Веро откашлялась и заговорила. Вокруг уже вовсю щебетали птицы, и их гам почти заглушал ее слова.
— Генри вернулся в три часа. Дотащил Ги от автобусной остановки. Таким пьяным я Генри еще не видела, а Ги я не видела пьяным вообще никогда. Я дала им алка-зельцер и уложила. Что вы, парни, такое натворили? Ги все бормотал про какое-то полицейское дело. Наблевал в папин портфель. Не знаю, зачем ему понадобился портфель, но он бродил с ним по дому, собирал какие-то вещи, пытался переставить мебель. Вот Генри молодец. Пьяный, а все равно душка. Взялся отчищать тряпкой бумаги от блевотины. Я заглянула к ним час назад. Генри спал как ребенок, закутавшись в одеяло. У Ги на кровати все разбросано, уснул сидя. Вы испортите мне брата.
Я вздохнул:
— Веро, мне нужно сказать тебе кое-что. Держать это при себе я не могу. Хочу, чтобы ты по крайней мере понимала, что собираешься сделать… — Я хотел сказать ей, что Марк такой же, как я. Что он даже хуже меня. Что она достойна лучшего, что даже я люблю ее больше, чем он.
— Чарли, я все знаю. Знаю о его прошлом. И о настоящем тоже знаю. Знаю, что он был женат. Знаю, как сам сломал себе жизнь. Он далеко не идеал, но он — тот, кто мне нужен. Он — провокация. Он пережил то, что пережила и я. Хлебнул того же дерьма. Когда он ушел в прошлый раз, я пообещала себе, что никогда не заговорю с ним, никогда не помяну его, но получается так, что стоит ему позвать, и я всегда возвращаюсь. Он бросил меня перед самыми экзаменами в школе. Я зажала тогда все в себе, придавила все чувства и отпустила только тогда, когда перестало болеть. И вот мы снова вместе, и я хочу, чтобы ты принял его как друга. И никак иначе. Только так мы сможем видеться дальше. А теперь тебе нужно отдохнуть. Посмотри, какая погода, а? Как будто сюда, специально по случаю моей свадьбы, переехал Эдинбург. Спокойной ночи, Чарли. Люблю тебя.
Опять пошел дождь. Птицы сначала раскричались, а потом умолкли, укрылись под широкими листьями, спрятали головы под крыло и снова уснули. Я посмотрел в сторону пруда, и цапля уставилась на меня. Крупные, тяжелые капли шлепали по бурой воде. Я поднялся, и цапля тоже поднялась — взмахнула лениво крыльями и неторопливо взмыла в небо одного цвета с ее оперением. Лишь тогда я заметил, что деревьев над прудом было два, но со временем они срослись — старая толстая ольха с мертвыми ветвями и полым, разоренным докучливыми насекомыми стволом и тоненькая, хрупкая с виду рябина. Кора обоих деревьев за долгие годы соединилась, проникла одна в другую. Теперь рябина поддерживала тяжелую умершую ольху, баюкала ее в объятиях. Порыв ветра взъерошил пруд, и дождь пошел сильнее.
Я затушил сигарету о влажную землю, поцеловал Веро в мягкие волосы, собранные на макушке, и ушел в дом.
