На столе, сметая на пол чаши и приборы, сопя и осыпая друг друга проклятиями, боролись Марк и Фред. Рядом, держа в руках стул, словно защищаясь от бешеного пса, замер Ги. И только Генри сохранял полное спокойствие; он лишь отодвинул тарелку, когда пыхтящие борцы подкатились слишком близко. Собравшиеся вокруг официанты заламывали руки и кричали. Прочие посетители, семьи и парочки, еще секунду назад мирно беседовавшие, наблюдали за происходящим с тем любопытством, которое почему-то всегда возбуждает в людях скандал. Первым опомнился сомелье. Озаренный вдохновением, он схватил ведерко со льдом и вытряхнул содержимое на сцепившихся, и те встали, ошалело озираясь. Я достал из бумажника несколько банкнот и, размахивая ими, направился к управляющему. Он выхватил у меня деньги и решительно указал на дверь:
Марк угрожающе замахнулся щипцами для лобстеров с явным намерением напасть на сомелье, но Фред схватил его за руку и потащил к выходу. Ги, красный от смущения и стыда, сунул управляющему еще несколько бумажек. За столом остался лишь Генри, невозмутимый, с салфеткой под подбородком.
— Что, и мне тоже уходить? — Он мило улыбнулся мне, приложился к бутылке и отправил в рот большую зеленую мидию. — Я же вел себя безупречно.
Я помог ему надеть пиджак. Генри опустил в карман самую полную из оставшихся бутылок, раскланялся перед зрителями и лишь потом позволил мне вывести его на улицу. Ночь встретила нас свежим и резким, после теплого ресторана, бризом. Марк и Фред продолжали схватку, теперь уже шуточную, у стены бухты, толкаясь, боксируя и оглашая диким хохотом молчаливый залив. Ги подошел к нам, лицо у него вытянулось от почти клоунского отчаяния.
— Они вели себя ужасно. Схватились из-за пустяка — кто съел последнего лангуста. Можно же было заказать еще. Хотя зачем, мы же столько их съели. Какой стыд. Это любимый папин ресторан, а нас уже никогда сюда не пустят. Никогда. Должен сказать, вы оба вели себя прилично. Спасибо вам, что помогли уладить все по-тихому.
Я посмотрел на брата Веро — этого чудака в толстенных очках, с озабоченно нахмуренным лбом и скошенным, слабовольным подбородком — и улыбнулся. Всей душой преданный работе, искренний, добрый, он совершенно не вписывался в компанию Марка и Фреда — ушлых, залихватских. Я решил про себя, что сделаю все, чтобы не испортить Ги этот вечер, и порадовался тому, что у них с Генри получилось разговориться.
Холодало. Мы переходили от бара к бару, пили «Гиннесс» и кальвадос, которые смешивались в ужасную серую пену в крохотных стаканчиках, наполнявшихся быстрее, чем мы успевали их опустошать. Из одних баров нас выгоняли, в другие просто не пускали, поскольку весть о нашем буйном поведении распространилась по всему побережью. В одном эльзасском ресторане Фред стянул украшавшие стену оленьи рога, и хозяин заведения гнался за нами по улице, пока Генри не откупился очередной пригоршней евро. Марк приставил рога к голове и, удерживая их мощными пальцами, вознамерился атаковать Генри, который сначала изображал из себя матадора, а потом попытался поставить противнику ножку. В результате они схватились не на шутку и завозились, пыхтя, обмениваясь тумаками и выжимая из себя сдавленные смешки. Фред разнял их, и мы завалились в какой-то бар, где пили мятный ликер, «Бейлис», «Адвокат» и все прочее, вонючее и гадкое, что нам подавали. Вечер распался на эпизоды, мгновения ясности, разрозненные образы, собрать которые вместе предстояло либо позднее, либо никогда.
Помню, как Ги занесло вдруг на середину дороги и машины неслись по обе стороны от него, сигналя и слепя его фарами. Он стоял, испуганный, а потом согнулся и исторг поток рвоты, ударившей в асфальт с тяжелым, глухим плюхом. Потом Марк и Фред устроили забег наперегонки по стоявшим вдоль причала лодкам, тревожа спавших рыбаков и только чудом не падая в темную воду. В конце концов Фред все же провалился в застекленный люк; выскочивший на палубу хозяин долго посылал проклятия в адрес исчезавших в темноте фигур, тыча им вслед лучом фонарика, который прыгал по бухте, как какое-то ночное насекомое. На берег Фред вышел, сильно хромая. Он подтянул штанину, и мы увидели стекавшую по ноге кровь. Я вытер ее своим носовым платком и вытащил из глубокой темно-красной раны осколок стекла.
К месту происшествия прибыла полиция в дребезжащем допотопном фургончике. Голубой свет мигалки побежал по крышам высоких, узких домов, заботливо окруживших бухту. Жандармы, щурясь, выискивали нас во мраке. Мы разделились и побежали по тесным, коротким улочкам. Со мной бежал Марк, и через какое-то время я почувствовал себя участником состязания; ноги мелькали над асфальтом, нас орошало соленой водяной пылью, летевшей от волнореза.
