— Знаешь, я подумал… Наверно, брошу эту работу. Хочу уйти из Сити. Попрошу Генри подыскать место в газете. В любом случае мне нужно поговорить с ним. О нас с тобой. Но вообще-то, как мне кажется, пришло время кое-что изменить. Взять жизнь в свои руки. Заняться тем, что будет интересно мне самому.
Она села, потом склонилась ко мне и поцеловала, глаза сияли, как брильянты у нее в ушах.
— Я давно жду, когда же ты это скажешь.
Уход из Сити я спланировал по пути в Уэртинг на Рождество. Мысленно сочинил письмо Генри — приглашу выпить, а потом отдамся на его милость, попрошу прощения за предательство, за то, что сплю с девушкой, которую он любил. У Биллингхерста образовалась пробка минут на десять. Я не стал выключать двигатель, и стекла запотели от моего дыхания. Наконец мы сдвинулись с мертвой точки, и я увидел врезавшуюся в дуб машину — скорее всего, ее занесло на крутом повороте. На девушку, что уже грузили осторожно в «скорую», надели широкий белый хомут. Ноги у нее дергались. После этого никто уже не спешил, люди ехали осторожно, сбрасывая скорость на поворотах, представляя родителей, ждущих дочь к Рождеству, и нетронутые подарки под деревом.
Едва переступив порог дома, я как будто шагнул в прошлое. Наряженная ель распространяла густой аромат, одновременно волнующий и печальный. Отец читал книгу в гостиной. Мать готовила копченого лосося и омлет — наши традиционные рождественские блюда.
— Чарли, дорогой, проходи. Оставь вещи здесь. Дай-ка на тебя посмотреть. О, да ты похорошел. Есть девушка? Похоже, она заботится о тебе.
— Ну, кое-кто есть…
Отец, подойдя сзади, положил руку мне на плечо:
— Молодец. Расскажи-ка нам про нее, в подробностях. Но сначала пойдем, послушаешь пластинку, что я купил на днях.
Вечер прошел в счастливых воспоминаниях о временах давно минувших. Мама неспешно хлопотала по дому, мы с отцом разговаривали и играли в шахматы, потягивая бургундское. Лежа потом в постели, я смотрел на тускло мерцающие флуоресцентные звезды, которые сам и наклеил на потолок, когда был еще мальчишкой. Они напоминали сережки Джо. Около полуночи я набрал ей сообщение — «С Рождеством» — и подумал, что, может быть, стоит добавить, что я ее люблю, но удовольствовался поцелуями в конце.
Утром я открыл подарки от родителей — книги и носки — и съел на завтрак сэндвич с беконом. Маме я купил шарф «Эрме», отцу — эстамп в рамке, картину Уильяма Скотта с фруктовой вазой. После ланча мы гуляли по набережной, и я рассказал им о Джо, как мы с ней познакомились.
— Мне кажется, она хорошая девушка, то, что тебе и нужно. Я так рада за тебя, Чарлз. У тебя лицо светлеет, когда говоришь о ней.
Отец взял меня под руку, и мы сбежали к морю и бросали камни в бушующую воду. Меня радовало, что ему стало лучше. Мать рассказала, что он подумывает учредить литературный журнал, что у него грандиозные планы на будущее.
На следующий день, сидя в отцовском кресле в нашей уютной маленькой гостиной, я послал Генри такое сообщение:
Надеюсь, у тебя все хорошо. С Рождеством. Ты в Лондоне на следующей неделе? Было бы здорово встретиться.
Я уехал из Уэртинга вечером, ободренный и исполненный оптимизма. Нашел радиостанцию, которая передавала соул, и Джеймс Карр с Энн Пибблз помогли смягчить горечь погружающегося в ночь мира. В Кройдене мне попалась на глаза семья, направлявшаяся, должно быть, на обед в паб; дети вырвались вперед — у них в подошвах ботинок были скрытые колесики, и со стороны казалось, что они скользят над землей.
Едва я вошел в квартиру, как зазвонил телефон. Дисплей показал номер Веро. Я сел в свое продавленное кресло и, прежде чем ответить, сбросил ботинки. Веро заговорила сразу, быстро, и с первых слов стало ясно, что она немного пьяна.
— Привет, Чарли. С Рождеством. Ты так и не позвонил вчера, почему? Мы же всегда перезванивались на Рождество.
В ее голосе проскальзывали нотки обиды, а меня поразило, что я даже не вспомнил о ней накануне, что все мысли занимала Джо. В тот момент я даже подумал, как это здорово, что впервые за многие годы Рожество и Веро не объединены грустью, что теперь мы можем быть просто друзьями, без всяких подспудных чувств и желаний.
— Извини, милая. Столько дел, совсем закрутился. Ездил в Уэртинг. Отец в отличной форме, мы с ним много общались. Как семейная жизнь?
— Да ничего… В общем, все хорошо. И у Марка тоже. Работаю в лагере для беженцев, с Ги. Знаешь, самое лучшее в моем возвращении во Францию — это возможность находиться рядом с братом. То, что он делает в Кале, — замечательно. Я целыми днями работаю с матерями, помогаю правильно заполнять бланки, слежу за тем, чтобы семьи оставались вместе. Эта работа действительно что-то значит, и неважно, что на этом не сделаешь состояние. Неважно, что одеваюсь кое-как и уже давно перестала краситься. Слышала о самоубийствах в Сити. Как же я рада, что сбежала из этого мира. А ты остался, и я за тебя волнуюсь.
