Анджелес прогнил насквозь, что же говорить о зоне. Здесь перевязывают свои гноящиеся язвы прямо на улицах; здесь вам и активный вирус-три, и все сопутствующие проблемы. Если какой-нибудь малыш укусит вас, это может привести к смерти.
Несколько оборванцев собрались у горящего дома — темнокожие Божьи люди, окутанные теплом. Пузыри их сознания тонки и готовы лопнуть при первом уколе реального или воображаемого оскорбления. Многие ли из них вооружены? Кто знает, кто знает. Как и все люди, в душе они способны на все. Затаенная ярость терзает их изнутри, как дикий зверь, отгороженный от мира и от себе подобных. Снаружи скорлупа — внутри все кипит.
Зак ведет машину, говорит он мало и думает осторожно.
Чаша начала перевешивать по-настоящему в конце двадцатого века, когда в семьях, систематически истребляемых наркотиками и расизмом, народилось очередное поколение — никто не считал, сколько сот тысяч в него входило. К семи годам это поколение стало потерянным — оно потерялось в среде пренебрежения и жестокости, потерялось потому, что никто не учил его, как себя вести, потому, что было голодным, грязным и угрюмым. К двенадцати многие открыли для себя мир психосексуальных фантазий, где пропадали целыми днями. К пятнадцати многие ощутили потребность попробовать наяву кровь, о которой мечтали, потому что мечты перестали удовлетворять их. А за пределами их улицы не было ничего, кроме таких же улиц, населенных такими же, как они, — многие акры существ, не желающих знать друг друга, но питающихся из того же потока.
Когда им минуло двадцать, даже либералы согласились с тем, что внутри многих больших городов имеются районы, которые следует признать безнадежными, и даже темнокожие среднего класса отвернулись от пропащих, преступных низов, с которыми их роднил только цвет кожи. Демонический ниггер из кошмаров белых переселился в реальность — чернокожие, не желающие никого знать, могли убить не задумываясь, ведь ими руководили не общечеловеческие мотивы, а фантазии.
А когда у этого поколения родились собственные дети, водоворот набрал такую силу, что все могло двигаться только вниз, все глубже и глубже. Вечно вниз. Бесконечно вниз.
Мертвая зона. Болезни, язвы, пожары и стрельба. Туберкулез-пять, который не берут никакие лекарства. Синдром истощения Карпози, также неизлечимый. Кровь, которая сочилась сквозь кордоны федеральных войск в широкий мир, в большой Лос-Анджелес и прочие города, заражая их снизу и поднимаясь все выше.
А самая большая ирония заключается в тихом отчаянии благопристойных белых обывателей, в безумии, царящем за кордонами, в чиновных и деловых кругах, в пустоте жизней, потребляющих все без разбору или стремящихся к этому. Крушение мечты американского потребителя, которой мы все одержимы, привело к легализации мягкого наркотика для белых, стима, и прочих игр для ума, помогающих снять боль.
Вспомнить хотя бы мое жизнеописание, кульминацией коего является бардачная версия рая, возглавляемая мадам Демарш. Развлечения для избранных не уступают извращенностью развлечениям для масс, в какой бы изысканной обстановке им ни предавались и сколько бы удовольствия от них ни получали. Мой личный ущерб от пропажи собственной души, головные боли, которые никогда не покидают меня, шок от воспоминаний о моей роли тогда. Вся эта роскошь по сравнению с мертвой зоной, два треклятых плюса, заставляющие думать, что надежды нет ни для кого из нас.
Зак Миллхауз едет с заряженным ружьем на коленях и грудой всяческого оружия на заднем сиденье. Он везет меня к месту последнего упокоения Эдди — авось те славные люди, что готовили Эдди к погребению, смогут сказать мне что-то о том, как он умер.
Через бесконечно долгий промежуток времени Зак объявляет, что мы на месте. Это место — похоронное бюро из белого кирпича, лишь минимально украшенное местной настенной живописью. У дома крепкая крыша, а у входа выстроились длинные черные автомобили старинных моделей — должно быть, в ожидании похорон. Похоронный бизнес, как и бизнес Зака, в мертвой зоне процветает.
— Я подожду в машине, — говорит Зак. Я киваю, слыша звуки отдаленной перестрелки. Зак благоразумно отводит свой потрепанный «шевро» на зады похоронного заведения — вдруг ребята, обеспечившие эту контору последним клиентом, придут воздать ему почести с оружием в руках.
Внутри четыре салона, и в каждом идет бдение. По мне, все они похожи — старики крутят опиат-ные сигареты, а молодежь обменивается похабными словечками шепотом, из уважения к покойным. Возраст усопших колеблется от четырнадцати до сорока пяти, с перевесом в сторону молодых. Мое прохождение мимо каждой из дверей вызывает момент полной тишины: что делает эта белая женщина здесь, где терпение к ее дерзости истощается с каждой секундой, словно виза, которую надо постоянно возобновлять?
