— Насчёт медведей я договорился, но не хватает денег на транспортировку. Поможешь?
Леонид зачерпнул горсть песка и стал через пальцы сыпать ей на живот. От его тела на Инну падала тень, и Инна знала, что если она ответит отказом, то он уйдёт. Но денег не было.
Она села и взглянула ему в глаза. Знала, что смотрит жалко, ищуще, но по-другому с Лёней не получалось, почему-то рядом с ним она всегда ощущала себя виноватой просительницей.
— Лёнечка, я не могу сейчас. Правда. У нас завтра срок уплаты аренды, а мама ещё не сделала перевод.
— Так поторопи. — Его голос зазвучал требовательно.
— Я что-нибудь придумаю, Лёнчик, обещаю, — путано пролепетала Инна, лихорадочно прикидывая возможные варианты. Представились ироничные глаза Дениса, который давно посоветовал послать Леонида куда подальше и не пускать на порог. Если бы она могла так сделать! Если бы могла! Иногда по вечерам, когда чувство одиночества особенно обострялось, она плакала от собственной глупости, завалившей её с головой, словно серый балийский песок.
Анфиса увидела церковь с дороги. Приземистое бревенчатое строение выглядело почти заброшенным, если бы не мерцание огонька за оконным стеклом в простой керосиновой лампе с фитилём. Толстый сруб украшали резьба по дереву над крыльцом и островерхий конус с крестом вместо привычной луковицы.
Пасмурный день мягкой кистью размазывал краски лета по крыше из тёмной дранки. Изумрудный мох на бурых валунах фундамента выглядел почти чёрным. Лесная чаща плотно смыкала кроны вокруг церкви, оставив место для узкой тропки посреди ельника.
Почти сутки на развалинах дома Беловодовых она караулила особый, золотистый свет неба, но погода окончательно испортилась, и Анфиса решила, что успеет быстро смотаться в ближайший населённый пункт и пополнить запасы продовольствия. Времени оставалось в обрез, потому что если поймать переход от вечерней зари к ночи, то может получиться сказочный снимок. Она устала и проголодалась, но проехать мимо подобного маленького чуда представлялось совершенно невозможным.
Остановив машину, Анфиса достала камеру и шагнула на мягкий песок грунтовки, щедро пересыпа вший обочину.
Казалось бы, то место, где она работала, находится всего в семи километрах: тот же лес, та же местность, а тишина разная. Там, у особняка, в руинах постоянно слышался плач ветра и жалобно скреблись о кирпичную кладку проросшие сквозь щели кусты ольхи. А тут, у церкви, тишина была какая-то особенная, бархатная, невесомая, как опадание лепестков с яблони.
Призывный свет лампы в окне завораживал и притягивал. Быстро сделав несколько снимков, Анфиса натянула на голову капюшон толстовки и приблизилась к двери, приоткрытой на узкую щёлку.
Золотистый свет лампы тускло освещал тесное пространство церкви, бликами отражаясь на нимбах икон. Анфиса увидела скромный деревянный иконостас, распятие в дальнем углу и женщину, которая сидела на лавке и что-то быстро писала карандашом в школьной тетради.
При взгляде на Анфису женщина встала и улыбнулась:
— Проходите, не стесняйтесь. К нам редко заглядывают. — Она указала взглядом на лампу: — Я зажигаю лампу, чтобы знали, что открыто. Но все летят мимо, мимо и не останавливаются.
— А почему вы не зажжёте большой свет или прожектор у входа? — спросила Анфиса.
Женщина вздохнула:
— Да откуда же здесь электричество? Никто не станет провода тянуть ради церквушки, что на одной Божией воле держится. То, что она больше ста лет простояла, уже непостижимо для разума. Революция, война, перестройка, разруха — гиганты в пыль рассыпаются, а она всё стоит. — Женщина была полной, румяной, с прядью пепельно-русых волос у виска, что непослушно падала на щёку. Одним пальцем женщина заправила волосы под платок. — Мы с подругами тут по очереди дежурим, но бываем не каждый день — добираться неудобно. Я чаще других бываю, потому что на мотоцикле езжу. — На немой вопрос Анфисы она усмехнулась: — Я мотоцикл за пристройкой прячу, с дороги не видать.
— А батюшка есть?
— Есть, есть, — радостно откликнулась женщина. — Как не быть! Отец Захарий по праздникам служить наезжает из ближайшего монастыря. Тогда и народ подтягивается: то свои, местные, то заезжие любопытствуют, когда видят, что народу у церкви много. — Она с интересом взглянула на Анфису: — А вы? — Она немного подумала и перешла на «ты». — А ты откуда?
В её любопытстве не слышалось ничего фальшивого или равнодушного, как случается, если спрашивают из вежливости, и Анфиса охотно откликнулась:
— Я приехала из Петербурга на несколько дней. У вас тут неподалёку остатки усадьбы, я их фотографирую для рекламного проспекта.
— У Беловодовых? — Женщина всплеснула руками. — Так ведь и нашу церковь купчиха Беловодова построила. А перед тем как усадьбу спалить, отдала нам икону.
— Спалила? Сама? — невольно вырвалось у Анфисы.
— Ну да. После революции новая власть постановила изъять имущество. Хозяйка и подожгла особняк, чтоб врагу не достался.
— Что с ней случилось, с купчихой?
