Дальше поехали в почтовой карете, но перед этим зашли в избу почтовой станции, и барин купил всем по тарелке наваристых щей с мясом и по кружке розоватого киселя, густого и вкусного. Быстроглазая девка в синем сарафане подала еду не в единой миске на всю семью, как принято в деревнях, а каждому на своей тарелке!
Рядом за длинным столом сидели два мужика в армяках и широких ямщицких кушаках, обернутых вокруг талии. Чуть поодаль, за отдельным столиком, пила чай молодая барыня в шляпке. Чтобы отхлебнуть глоток, она приподнимала двумя пальцами сеточку, прикреплённую к шляпке, а потом снова опускала.
Чудно! Хлеба можно было брать вдоволь. Сперва Матвейка стеснялся, но, когда господин Куделин подмигнул ему и приказал есть от пуза, Матвейка схватил с оловянного блюда сразу два куска ситного, а третий припрятал за пазуху на чёрный день.
С каждой минуткой поездка становилась всё интереснее и интереснее, вытесняя прочь недобрые ожидания, а когда господин поверенный пообещал, что дальше поедут на поезде, Матвейкина душа чуть не выпрыгнула наружу от любопытства.
Город он всё-таки проспал. Проснулся, лишь когда копыта почтовых лошадей застучали по булыжной мостовой, словно забарабанил дождь по крыше. Он поднял голову с материнских колен и распахнул глаза.
— Где мы, маманя?
— В городе, — ответил вместо матери Платон Александрович. — Сейчас поедем в гостиницу, переночуем, а завтра днём на вокзал.
В гостинице их ослепил яркий свет золочёных ламп на высоких ножках. Разинув рот, Матвейка смотрел на мягкие кресла вокруг низкого стола, что богато отливали густо-малиновым бархатом. Такое платье даже жена лавочника не на шивала! В углу на задних лапах стоял настоящий медведь, только неживой, с круглым подносом в огромных лапах. Из полуоткрытой двери сбоку залы доносился звон посуды и слышался мягкий женский смех.
Подскочивший мальчишка подхватил багаж:
— Куда изволите, господа?
Жёлтый пол под ногами блестел, словно бока у новенького самовара. Враз оробевший Матвейка в ужасе посмотрел на свои лапти с грязными онучами. Его рука сама нашла мамину ладонь и судорожно сжала.
Мама наклонилась к его макушке:
— Ничего, сынок, потерпи. Переживём и это.
— Сейчас пойдём в буфет и перекусим, — пообещал господин Куделин, но, взглянув на побледневшую женщину, махнул рукой и посмотрел на полового:
— Принеси-ка ты нам, голубчик, еду в нумера. — Он наморщил лоб: — Картошечки с селёдкой да лучка скажи, чтобы не жалели. Им, — он кивнул головой на Матвейку с мамой, — то же самое, но ещё каши гурьевской и пирогов с вязигой и яблоками.
— Кваску желаете? — елейно спросил половой.
Платон Александрович согласно кивнул:
— А как же! По кувшинчику в каждый нумер да чаю с баранками.
Нумером оказалась комната, где вместо лавок стояла широкая кровать, покрытая покрывалом такой красоты, что на него смотреть было боязно, а не то что спать. Хотя господин поверенный наказал ничего в нумере не убирать, после еды мама собрала посуду и начисто вытерла стол чистой тряпицей из торбы.
Ночь они скоротали на коврике возле кровати, положив под голову свёрнутую одёжку. Прижавшись к маманиному боку, Матвейка слышал, как она вздыхала и тихонько в полусне бормотала:
— Господи, Боже Милосердный, помилуй нас грешных!
Жаркая ночь донимала неимоверной духотой, шлёпая по груди отвратительной мокрой жабой. Пропитанная по том подушка сбивалась комком и передавливала шею. Вентилятор под потолком не спасал. Его широкие лопасти лишь слегка разгоняли по комнате густой воздух с запахом гнилых фруктов. Откинув влажную простыню, Инна сползла с кровати и перелегла на циновку на полу.
Стало чуть прохладнее. Она прижала ладони к плиткам пола. Заснуть бы, чтобы проклятая ночь поскорее закончилась. Но за ней последует такой же проклятый день, затем снова ночь и снова день — ленивый, долгий и безысходный. Инна давно перестала выкладывать в соцсетях жизнерадостные фотки с разноцветными коктейлями в высоких бокалах и демонстрировать напоказ беспечное заграничное счастье. Где оно, счастье? Ау! Заблудилось среди пальм…
Едва веки сомкнулись, как перед глазами замаячили развороченные двери вагона метро и месиво тел на залитом кровью перроне. Инна тихонько застонала сквозь зубы. Тягостные вспоминания всколыхнул телефонный разговор с мамой насчёт денег. В средствах нуждался Леонид, но маме про это знать не полагалось, иначе не избежать конфликта. Всегда уступчивая и добрая мама на сей раз категорично отрезала:
— Инна, мы с мужем задумали большую покупку, и лишних ресурсов нет. И вообще, мне кажется, что тебе пора возвращаться в Россию. Пары лет вполне достаточно, чтобы переменить обстановку и прийти в себя. Другое дело, если бы ты за границей училась или работала, но ведь ты остановилась на точке замерзания и не движешься вперёд. Мне неприятно тебе говорить, но на что ты станешь жить, если останешься одна? У меня деньги на деревьях не растут.
— Ты сдаёшь мою квартиру, — напомнила Инна.
