– А я вам отвечу, почему. Да, законы у нас не самые хорошие, а многие откровенно плохи. Но это законы, которые обязательны для всех, от нищего до генерал-губернатора. И каждый нищий знает, что если он и генерал-губернатор нарушат один и тот же закон, то и наказание для них будет одинаковым. Отсюда и достоинство, которое вам сразу бросилось в глаза. Безнаказанно ударить можно того, кто привык, что его бьют. А у нас ударить можно только по закону. Бить извозчика за нескорую езду закон не дозволяет, извозчик это знает, и ударь вы его, воспримет это не как должное, а как покушение на свою честь, ну и ударит в ответ. Это чувствуется, сразу чувствуется. Да и вообще, мы по-другому относимся к жизни, не так, как русские.
– Это в каком же смысле?
– Как бы помягче… Вам приходилось когда-либо наблюдать, как работают финны?
Кунцевич отрицательно помотал головой.
– Когда смотришь на занятого работой финна, то кажется, что он трудится без всякого интереса, так медленно, будто вовсе и не хочет заканчивать. Однако присмотревшись, понимаешь, что дело движется, причем на самом деле движется довольно быстро, да не кое-как, а основательно и аккуратно. Ничто не заставит финна поторопиться кончить работу, пожертвовав ее качеством. Маляр, который красит забор, при первых каплях дождя уйдет домой пережидать непогоду, потому что по мокрому дереву краска плохо ложится. Извозчик не выедет на сломанном экипаже или на некормленой лошади. И делается это не из-за особой любви к лошадям, а из-за практического расчета: нечиненый экипаж может окончательно сломаться, когда в нем будут седоки, не вовремя покормленная лошадь быстрее падет и надо будет покупать новую, покрашенный в дождь забор скоро облезет, и этого маляра больше никто красить забор не позовет… У вас работают по-другому, согласитесь?
Титулярный советник промолчал.
– К тому же у нас, в отличие от России, нет практически никаких природных богатств, мало хорошей пахотной земли, и нам волей-неволей приходится учится извлекать как можно больше из того малого, что мы имеем. Полвека назад, например, мы вывозили в Европу бревна, а сейчас везем мебель, бумагу и картон. А у вас как начали при Петере Великом топить на Урале доменные печи корабельными соснами, так до сих пор и топят. А законы мы поправим. Вот уж и Риксдаг вместо Сейма избирать будем, и дамам право голоса дали, хотя здесь, я думаю, мы поторопились… Да, мы тихо едем, зато не останавливаемся и назад не сдаем, и в конце концов многих перегоним, несмотря на то, что и страна наша из самых скудных, да и мы сами звезд с неба не хватаем.
– Он приехал к отцу в ночь с 20 на 21 апреля, то есть сразу после убийства бывшего пристава. Достал из саквояжа пачку ассигнаций, отсчитал батюшке тысячу, а остальные попросил спрятать. Сказал, что поживет у отца месячишко-другой. Но на следующий день к Поднебесным явилось трое господ – каких-то знакомых сына. Один остался в избе, караулить отца, а двое других отвели младшего в лес. Вернулись через полчаса. Борис был подавлен, одежда на нем оказалась грязной, воротничок сорочки он нес в руке. На лице сына старший Поднебесный заметил ссадины и кровоподтеки. Сын попросил отца отдать своим приятелям все деньги. Прибывшие их пересчитали и один из них, брюнет жидовской внешности, сказал, что три с половиной сотни придется отработать. Старик предложил свою помощь в зарабатывании этих денег, сказав, что триста пятьдесят рублей они вдвоем заработают за год, чем вызвал дружной хохот приехавшей компании, даже Борис улыбнулся. После этого вновь прибывшие и Борис уехали на станцию, при этом сын попросил отца никому ни про него, ни про его «приятелей» не рассказывать. Я тщательно обыскал избу и все надворные постройки Поднебесного, но никаких денег не нашел. Отец клялся, что при Борисе были только позже отобранные неизвестными деньги. Прибыв на станцию Перк-Ярви, я опросил кассира, начальника станции и прочих служителей. Сезон уже начался, но в субботу – а уехали они в субботу, 22 апреля по российскому летоисчислению, – билеты на станции почти не покупают: все приезжают, уезжают единицы. Поэтому эту четверку запомнили. Они взяли второй класс до столицы.
– До нашей или до финской? – немного раздраженно спросил Григорьев.
– До Петербурга.
– Получается, что они здесь?
Сидевший на краешке стула в самом дальнему углу кабинета начальника Охранного отделения Вельшин неожиданно подал голос:
– Я думаю, что нет.
Все обернулись.
– И почему же вы так думаете? – спросил полковник.
– Из рапорта господина титулярного советника следует, что «приятели» Поднебесного отобрали у него не более пятнадцати тысяч и сказали, что триста тысяч он должен отработать. Такие деньги можно скоро заработать только одним способом – ограбив кого-нибудь. 22 апреля они уехали из Финляндии, а 26-го в Москве нападают на Общество взаимного кредита и уносят почти миллион рублей. Может быть, Поднебесный таким способом долг отработал?
