— Действительно, почему бы и не поразвлечься, — заколебался Издетский. — Только условие — расходы поровну и никаких излишеств, Альберт Николаевич. Хороший... э... э... обед и недолгая прогулка.
— Принимается! Предлагаю зоо! Или луна-парк?
— Пожалуй, последнее: звери в клетках напоминают нас с вами.
— Позвольте спросить, кто? Львы или обезьяны?
— Что-то вы сегодня слишком развеселились, Венделовский?
— Я же сказал, дядюшка...
К ним подошла совсем юная проститутка, с лицом плохо умытой Гретхен. Остановила свой взор на ротмистре, сказала неожиданно хриплым — не то простуженным, не то прокуренным — голосом:
— Пригласи меня, фати[23]. У меня красивая грудь. И ты такой красивый.
— Weg, weg![24] — внезапно озлился Издетский. — Свинство какое!
— Вы не любите девочек? — изумился Венделовский. — Или эта не в вашем вкусе?
— Да какое вам дело, сударь?! — Он выругался.
Они приехали к луна-парку. Видимо, из-за хох-бетриба[25] народу и здесь оказалось предостаточно. Посреди газона — гигантская надпись «Радуйтесь жизни». На дорожках сравнительно чисто. Множество ларьков, павильонов, аттракционов. На озере, на помосте выступает самый сильный человек в мире — Марино. Он поднимает шестерых и держит на себе автомобиль. Неподалеку американизированный «Бар Дальнего Запада» и дамский бокс... Венделовский с видом завсегдатая повел коллегу в глубь парка. Они оказались возле ресторанчика с веселым названием «Тары-бары». Издетский смотрел настороженно.
— Здесь самые лучшие и дешевые счи в Берлине, мои ами. И молодые поросятки. Уж поверьте!
После вкусного, хотя и не очень сытного обеда умиротворенный Издетский, к которому вернулась его всегдашняя самоуверенность, напомнив про обещание сопровождать его, повез Венделовского по крупным центрам русской эмиграции. Сначала они отправились в бойкий торговый район, где на Нейскенигштрассе в одном из дворов, в глубине, стояло двухэтажное обшарпанное здание — бывшая казарма, в которой ныне размещалось общежитие Общества помощи русским гражданам. Благородные эмигранты называли этот притон по-петербургски — «Вяземская Лавра» или «Васина деревня».
Пройдя по щербатому булыжному двору и попав внутрь общежития, дипкурьеры увидели мрачную картину: полутемные комнаты, низкие потолки, грязные, с обсыпавшейся штукатуркой стены, почувствовали кислый, застоявшийся воздух. Узкие кровати (вернее, проволочные нары)} стояли почти впритык друг к другу — истонченные рваные матрацы, ни постельного белья, ни одеял, каждый использовал свое имущество, укладывая его под себя.
Издетский обратился к пожилому человеку с окладистой бородой с вопросом, где находится канцелярия.
— В конце коридора по лестнице, на второй этаж. — И, проводив взглядом ротмистра, старик сказал буднично: — Задерганный. Должно, умрет скоро. С изъянцем. Крови много на нем безвинной.
— Так вы прорицатель?
— Был бы им, сидел у себя в Печерской лавре. Лицо я духовное, сан имею. Отец Василий имя мое. А вас как величать прикажете?
— Венделовский, коммивояжер, волею обстоятельств.
— Все мы здесь волею обстоятельств — странники, гонимые ветром времени, страдающие за грехи свои. Каждой твари по паре, простите за грубость, вырвавшуюся невольно. Одно слово — беженцы. Гнием круглосуточно... Нет, не все, конечно. Есть здесь и те, что за любую работу хватаются, чтобы прокормить ближних своих... Был тут один... Дворянин, инженер-строитель. В мастерской какой-то трудился. Говорил все: знаете, отец Василий, хорошо стал понимать я пролетарские лозунги. И сознание у меня истинно пролетарское. Готов станки ломать, бастовать, на баррикадах сражаться. Вижу, как грабят нас хозяева.
— Может, он с большевиками спутался?
— С жизнью он спутался, — ответил старик.
В это время вернулся Издетский. Лицо его было непроницаемым,
— Идемте, Альберт Николаевич. И тут у меня «зеро». Вы свидетель перед Перлофом.
Они посетили еще одно русское общежитие и городской ночлежный дом на Фребельштрассе, возле госпиталя имени Фридриха Вильгельма. Все их старания оказались тщетными: пересекли Берлин, а никаких следов кого-либо из Белопольских так и не обнаружили. Оба устали, настроение испортилось. К тому же принялся накрапывать нудный, холодный дождь. Следовало как-то убить время до вечера, а при их весьма скудных средствах это представлялось затруднительным.
— А как же ссуда от богатого дядюшки? — в который раз издевательски спрашивал ротмистр. — Вы же обещали развлечения.
— Неутомимы вы, Станислав Игнатьевич, неутомимы в развлечениях, — отшучивался Венделовский. — Оставим что-нибудь на вечер и на ночь, если угодно. — Они проходили мимо мрачного здания филармонии, и странная мысль неожиданно пришла ему в голову. — А знаете, — сказал он бесшабашно, — только не удивляйтесь! Мы с вами сейчас отправимся на... Знаете, куда торопятся те люди, что толпятся у входа? Не знаете? Тогда читайте — на лекцию. И кого? Небезызвестного историка Милюкова. Да, да! Редактора газеты «Речь», сторонника аннексии Дарданелл, знаменитого своей речью «Глупость или измена?» в Думе.