— Так это здесь? — удивленно пробормотал Издетский. — Но почему мы... э... э... должны слушать болтовню старого идиота?
— Во-первых, нам абсолютно нечего делать. Идет дождь, и мы — рядом, это перст господен. А во-вторых, как вы говорили. Белопольский — фигура известная именно среди милюковцев. Где же наводить справки о нем, как не в их среде?
— Постойте! — вскричал ротмистр. — Сегодня какое число?
— Двадцать восьмое с утра было.
— Вы хотите увидеть театр? Извольте, отправляйтесь поглазеть на Милюкова. А меня увольте! Да! — зло выкрикивал Издетский. — Я не пойду, даже если мне приплатят!
— Удивляете, коллега! — Альберт Николаевич сразу почувствовал резкую перемену в настроении своего напарника, который, без сомнения, знал нечто важное, о чем не мог, не имел права говорить. — Не по-товарищески поступаете, Станислав Игнатьевич. Весь день мы вместе, вы меня обижаете, честное слово, обижаете! Такое не принято среди людей нашего круга. Именно здесь вы бросаете меня!.. Вы что, боитесь идти? Да?! Я догадался? Вы боитесь встретить здесь кого-то! Точно?! Ваши прошлые, крымские делишки? Вы боитесь? Факт.
— Ну что вы, право, — пожал плечами ротмистр. — Никого я не боюсь. Просто растерялся от неожиданности. Я не обязан выслушивать лекции одного из самых ярых губителей России. Сегодня у меня иные задачи. — Издетский приходил в себя, начинал говорить в обычной манере, кривя серые губы. — Но если вы настаиваете. Что ж! Идемте, меня еще никто не упрекал в забвении чувства товарищества, а тем более в трусости.
— Вы опять говорите загадками.
— На них вам ответит... э... э... Милюков.
Они вошли в зал и уселись посредине, возле прохода. Издетский наотрез отказался продвинуться вперед. Лекция уже шла. На трибуне витийствовал хорошо известный всем Павел Николаевич Милюков, профессор, блистательный оратор и прожженный политик, кадет, один из тех «главных» либералов, которые «расшатывали» Российскую империю. И сейчас Милюков — плотный, румяный, с быстрым взглядом голубых глаз — вдохновенно говорил о российской политической ситуации так, точно не было двух революций, гражданской войны, бегства из Крыма; точно стоял он по-прежнему на думской трибуне круглого зала Потемкинского дворца.
Впрочем, все более внимательно вдумываясь в слова Милюкова, Альберт Николаевич с удивлением улавливал и новые ноты, из которых начинала складываться и совершенно иная мелодия: оратор пропагандировал необходимость приспособления старой политики к современным условиям с учетом ряда таких факторов, с которыми — увы! — все партии России обязаны были считаться.
Белое движение, говорил он, в настоящий момент вряд ли сможет завоевать Россию, так как советская власть держится не без воли народа. В том виде, в каком существует оно ныне, белое движение, лишенное идеи и творческих сил, уверенно идет к тихой и мирной кончине, замирая от старческого склероза. Следует выбирать иной путь, отвернувшись от реставрационных вожделений, спрятанных в складках свернутых монархических знамен. В русской эмиграции появился ряд мелких групп, стремящихся перенести борьбу внутрь России путем террора. На этой почве и возникают сверхоригинальные сращения партий и группировок. С другой стороны, в среде эмиграции — особо среди молодежи — уже начинают наблюдаться и неосознанные стремления к реабилитации современной России. Как ни странно, в то же время эти люди используют свои теории для оправдания своей правой тактики во имя реставрационных целей. Они всячески потакают слепым инстинктам, темным обрядам, разжигают ненависть к иноверцам, а также культивируют монархические настроения среди своих соратников, что совершенно алогично первой части их программы.
Альберт Николаевич искоса посмотрел на Издетского. Тот сидел напряженно, застыв, как изваяние. Он словно ждал чего-то. Холодно поблескивал седоватый ежик волос, нервически дергалась щека. Крепко сцепленные руки заметно подрагивали на колене.
Милюков, закончив лекцию и поклонившись собравшимся в ответ на их не очень дружные аплодисменты, начал спускаться с трибуны в зал. К нему подошли несколько человек и, оживленно разговаривая, двинулись следом по проходу. Венделовский увидел, как из третьего ряда быстро поднялся неопределенного возраста человек и, выхватив револьвер, с криком «За царя и царскую семью! За Россию!» стал стрелять в спину Милюкова. Милюков упал. Поднялась паника. Двое из окружения Милюкова набросились на стрелявшего, стали бороться с ним и тоже упали. Неизвестно откуда с пистолетом появился второй террорист и, не целясь, выстрелил в груду барахтающихся тел. В зал ворвались полицейские.
— Бежим! — Издетский схватил за руку Альберта Николаевича и с силой потянул за собой к боковому выходу. — Скорее!
— Но в чем дело? — упирался тот, уже понимая, что именно об этих выстрелах знал заранее ротмистр.
— Потом, потом! — вскрикивал Издетский. — Мы не должны быть замешаны в этом. Я... э... объясню. Да поспешайте, черт возьми!