Театр «Эроса» находился в западной части города, напротив крупного варьете, в одном из бесчисленных маленьких танцевальных залов. Вчера здесь танцевали горничные и продавщицы с шоферами и грузчиками, сегодня, как предупредил их швейцар, «у нас только для дам». Они зашли, и их тут же окружили гладко-выбритые, напудренные мужчины, с подведенными глазами, накрашенными ярко губами, намазанными бровями, с искусственными цветками в петлицах. Танцующей походкой они вели своих «дам» — коротко остриженных, в широких юбках и темных блузках с высокими закрытыми воротниками и галстуками, нередко с моноклями в глазу. Зал был переполнен. Странные прически, белые, напудренные, словно заштукатуренные лица, яркие губы и глаза. Запахи дешевых духов, пудры, пота, табака. Духота. Теснота. Двусмысленные улыбки. Смех. Где мужчина, где женщина — разобраться невозможно. Издетский чувствовал себя здесь как рыба в йоде и не мог скрыть этого. «Вот она — слабина, вот ахиллесова пята нашего несгибаемого, неподкупного и бесстрашного ротмистра, — думал Альберт Николаевич с удовлетворением, словно человек, решивший сложную инженерную задачу. — Это мы запомним, учтем и другим расскажем. Меня он, видно, уже считает совершенно своим и не стесняется. Черт знает, какая трансформация произошла с этим человеком! Наверняка, он уже бывал здесь».
Подымается занавес. На импровизированной сцене начинается нудная сентиментальная пьеса из «их» жизни. Актеры ужасные. Венделовский с трудом пытается понять содержание, хотя идея пьесы утверждается в каждом эпизоде, чуть ли не в каждой реплике — как плох мир и плохи люди, не понимающие «их» и заставляющие страдать. В зале гробовая тишина. У некоторых на подкрашенных глазах слезы. Венделовский с трудом сдерживает желание засмеяться. Если бы не дело, не перспективность внезапного «открытия», он бы с удовольствием высказал бывшему ротмистру все, что думает о его любимом театре...
— Ну как? Не жалеете... э... о потерянном времени? — спрашивает Издетский, когда они возвращаются в отель ночью на конном омнибусе, работающем до утра и прозванном в Берлине Буммлерваген — «кутиловоз».
— Было любопытно, Станислав Игнатьевич. Весьма, — отвечает Венделовский, боясь переиграть. — И хотя я не принадлежу к... героям пьесы, зрелище показалось мне весьма занимательным. Благодарю за доставленное удовольствие.
Да, — резюмирует Издетский. — Мы отлично провели свободный денек...
На следующее утро газеты полны сообщений о неудавшемся покушении на Милюкова. Рассказываются биографии Шабельского-Борка и Таборицкого. Они полностью совпадают с тем, что сообщил о них Издетский. После выстрелов Шабельского Милюков оказался невредимым: его заслонили собой бывший профессор Каминка и редактор влиятельной эмигрантской газеты «Руль» Владимир Дмитриевич Набоков — бывший камер-юнкер и сын министра при Александре III. Его-то и убил случайно Сергей Таборицкий, когда стрелял вторым в груду тел, барахтавшихся на полу, в проходе. Террористы арестованы полицией. Ведется следствие. Как сообщили «из весьма осведомленных кругов», по этому же делу будто бы арестован и граф Пален, бывший офицер лейб-гвардии конного полка, начальник дивизии у генерала Юденича, ныне близкий к крайне правым русским монархическим кругам, один из руководителей тайной Лиги, ведущей активную борьбу с мировым большевизмом.
— Интересно, — комментировал сообщения Венделовский. — С каких-то пор Милюков записался в большевики?
— Э... э... Наши враги — это наши враги, — усмехнулся ротмистр. — Не все равно, как они называются?!
...Помощник военного агента капитан Снесарев в назначенное время передал им вализу и подтвердил приказ срочно ехать через Вену: бывший кирасир полковник Бемер, действительно, по невыясненным до сих пор обстоятельствам, задерживается местной полицией. Его напарник с почтой ждет инструкций, находясь без документов, по существу, на нелегальном положении и каждую минуту ожидая ареста, ибо у него, ко всему, нет и австрийской визы. Им предписывалось разыскать дипкурьера, почту забрать, а при невозможности перевезти через сербскую границу — сжечь.
— Положены ли в вализу берлинские газеты? Для главнокомандующего? — спросил Венделовский.
Капитан Снесарев растерянно пожал плечами.
— В этой суматохе, — сказал он. — Я затрудняюсь. Я не присутствовал при опечатывании вализы. Но генерал Врангель лично просил меня напомнить, чтобы все газеты, в том числе и советские, продающиеся здесь, были отправлены с почтой для него, — настаивал Венделовский. — Это приказ, и я обязан. Это мой служебный долг, наконец.
Издетский молча наблюдал за этой сценой. Авторитет Альберта Николаевича, имевшего личное поручение от самого Врангеля, значительно вырастал в его глазах.
— Хорошо, — сказал Снесарев. — Я пошлю кого-нибудь к киоску.
— И вы полагаете, я смогу провезти их в боковом кармане пиджака? Вализа ведь запечатана.
— Не понял, — Снесарев смешался.