У Издетского был отличный сыскной нюх — ничего не скажешь! Он ориентировался так, точно бывал здесь сотни раз. Какими-то переходами и боковыми лестницами они пронеслись через здание и спустя несколько минут оказались на маленькой незнакомой улице — вовсе не на той, с которой входили. Ротмистр по инерции продолжал тащить Венделовского. Наконец, запыхавшись, выпустил.
— А вы испугались, ротмистр, — с чего бы? Держу пари, вы знали обо всем, знали и этих, стрелявших. Ваши друзья? Однополчане?
— Я не могу довериться вам, Венделовский. Это не моя тайна.
— Ах, ротмистр, ротмистр! За кого вы меня принимаете?! Стреляли в Милюкова, да еще с лозунгом «За убиенного царя и Россию». Значит, наши друзья — монархисты. И вы знали об этом с первых же минут появления возле филармонии. Значит, Лига! Думаете, я тупица! Мои взгляды вам известны. Мы — коллеги. А теперь мы как бы и соучастники. Да и какая тайна? Завтра берлинские газеты опишут это покушение или убийство со всеми подробностями. И фотографии ваших друзей напечатают. Их же схватили, видели?
— А вы видели — точно?
— Видел.
— Вот черт. Жаль. Хотя мы были незнакомы. Это, так сказать, берлинская... э... э... группа — сторонники открытой борьбы.
— В то время как константинопольско-белградские группы проповедуют иную тактику. — Венделовский заговорщически улыбнулся, показывая, что и ему кое-что известно. — Такие же боевые организации, такие же «списки приговоренных». Надеюсь, ваши знакомые не промазали. Кто же они, герои?
В конце концов Издетский, то ли преодолев сомнения, то ли движимый какими-то планами относительно «привязывания» к себе Альберта Николаевича, рассказал все, что знал. Имя первого стрелявшего — Шабельский-Борк. Он сын помещика, служил в туземной дивизии под командованием великого князя Михаила Александровича, в эмиграции жил сначала в Берлине, потом в Мюнхене, занимался литературной деятельностью, убежденный монархист, считавший, что «Гучков и Милюков довели страну до революции...». Другой — Сергей Таборицкий. Во время войны он окончил Елисаветградское кавалерийское училище, служил в Северной армии авантюриста и самозванца Авалова-Вермонта, был правой рукой начальника охранки армии Селевина, в свое время повешенного военно-полевым судом за откровенный разбой. Затем корнет недолго сотрудничал в «Призыве», был сельским батраком в Померании. В последнее время оба бедствовали — пока не попали в поле зрения Лиги и не согласились на сотрудничество. В качестве испытания им было поручено убийство Милюкова, имеющее демонстративный, политический характер, — судьба, мол, по воле провидения настигает всякого, кто приложил руку к разрушению монархии. Шабельский и Таборицкий ждали подходящего случая: Милюкова следовало уничтожить в общественном месте, на глазах как можно большего числа людей. И, по отзывам коллег, не очень-то и торопились. Жили в дорогих номерах отеля «Мариенбад», у них имелись деньги. А о лекции Милюкова было объявлено и в русских колониях, и в газетах...
Венделовский, как казалось, без большого интереса выслушал коллегу. Теперь, однако, следовало как-то поощрить его откровенность, отблагодарить его, что ли, не акцентируя на этом внимания... И поскольку вечер уже наступил, Альберт Николаевич достал бумажник и, вздохнув, пересчитал деньги, а потом беспечно махнул рукой, сказал нечто вроде «где наша не пропадала», «живем все равно один раз» и предложил завершить день там, где захочет его приятель. К его удивлению, от выпивки и даже от женщин Издетский отказался. И вдруг предложил с чувством плохо скрытой неловкости:
— Может быть, э... сходим в театр «Эроса»? Слышали, что это? Уникальное заведение, не пожалеете. — Издетский как-то подобострастно захихикал, что также было несвойственно ему.
Венделовский внутренне насторожился.
— Что, вторая филармония? — спросил он с насмешкой. — И там стреляют друг в друга?
— О нет, там театр! Зрелище! Незабываемые картинки. И только в Берлине. Нам ничего не грозит, уверяю.