Обе лодки, перегруженные сверх меры людьми, преследуемые плывущими вслед беженцами, упорно хватающимися за борта, корму и весла, медленно уходили от берега. Удерживаемые людьми, для которых эти мгновения оставались единственным шансом остаться в живых, лодки почти не продвигались вперед и в любую минуту могли перевернуться. Стрельба с гор усилилась. Стали хорошо видны многочисленные фигуры турок, спускающихся по скальным осыпям и расщелинам. Положение осложнялось. Матросы, испугавшись за собственные шкуры, принялись с поспешной яростью отталкивать веслами еще державшихся за борта и корму. Беженцы один за другим отставали, и лишь молодая и сильная женщина с грудным младенцем цепко удерживала шлюпку побелевшими от напряжения пальцами. Кто-то ударил женщину веслом по голове. Собрав остаток сил, женщина бросила живой сверток в шлюпку, и Андрею удалось подхватить его. Молодая гречанка, продолжая улыбаться, медленно проплыла мимо шлюпки, погружаясь в воду, и Андрею показалось: она с надеждой смотрит на него. Он передал ребенка в чьи-то руки. Матросы навалились на весла. На «Преподобном Фоме» уже поднимали якоря.
А черев час налетел шторм. Облако на горизонте быстро росло и клубилось. Море закипало. Черная туча закрывала небо. Свет мерк. Становилось темно. Ревущий ветер вздымал волны. Шхуну кидало вверх и вниз. Стремительные потоки обрушивались на палубу. Заглох мотор.
— Наверх! К парусам! Все наверх! — надрывался боцман. — Руби ванты!
Матросы, держась за леера, передвигались по палубе на четвереньках, поливаемые водопадами воды, суетились, мешая друг другу. В сущности, и матросов среди них не было, так, голытьба, — вот когда это проявилось, при первом серьезном шторме.
Андрей выскочил в момент, когда «Преподобного Фому» медленно поднимало к верхушке гигантской черной волны, нависающей и уже опасно закругляющейся над шхуной. Стремительно падало на голову черное небо. Балансируя по ускользающей из-под ног палубе. Белопольский с трудом сделал несколько шагов. Мачта позади него упала, обрывая снасти, и вдруг шхуна и все, что было на ней, рухнуло в гудящую волну. Качнулось, оторвалось от кипящей волны и взлетело ввысь, в небо. Вслед за Андреем неслись по палубе какие-то предметы, ящики, грохотала сорванная с креплений небольшая лебедка, катились кричащие люди. От кормы к носу пронесся стремительный белый поток. Андрей летел в нем, чувствуя полное бессилие, думая лишь о том, как бы зацепиться, не дать волне смыть себя в море. О в больно ударился. В это время волна схлынула, нос шхуны со стоном и скрипом стал задираться, небо, посветлев и качнувшись, стало приближаться. Андрею удалось схватиться за леер. Он подтянулся, волоча обессилевшее тело, и прижался к стойке, охватив ее руками и ногами.
— Тонем! — несся чей-то истерический визг.
— К помпе! — раздался голос боцмана, и Андрея сильно толкнуло вправо. Он не удержался на трапе и полетел вниз, в душную трюмную темноту. Падая, ударился о ступеньку трапа и полетел еще ниже, в зловонную воду на дне трюма...
Еще много часов бушевало Черное море. Но шторм отходил уже на запад. «Преподобный Фома», к общему удивлению остававшийся на плаву, походил на раздавленную и порванную коробку, носившуюся по воле волн. С поломанной грот-мачтой и повисшей бизанью, с порубленным и порванным такелажем, поврежденным рулем, трюмами и мотором, залитыми водой, корабль смещался к западу, в сторону Константинополя. Ручные помпы не справлялись с откачкой. Все матросы авралили уже вторые сутки.
К вечеру, когда механику удалось наконец запустить мотор и «Преподобный Фома» двинулся на малых оборотах по ветру, за ними погнался военный катер, вооруженный пушкой и двумя пулеметами системы «Кольт».
— Турки! — закричал боцман. — Беженцев вниз! Трюмы задраить!
Катер приблизился. С него приказали заглушить машину. Пятеро турок в широченных шароварах, фесках, красных бархатных жилетках, увешанные оружием с головы до пят, поднялись на борт и велели построить команду у мостика. Старший над ними, горбоносый, размахивая маузером перед всегда сонным капитаном, чудовищно коверкая французские слова, требовал документы на грузы, команду и судовой журнал. И повторял, если он найдет тут хоть одного грека, капитан будет расстрелян.
— Сто хочет эта собачий сын? — невозмутимо спросил капитан Юсуфа, турка. Тот объяснил, и тогда капитан, пожав плечами, сказал: — Пусть кофорит с босман. — И полез на мостик: — Дайт им теньги, босман.
Турки проводили капитана недоумевающими взглядами. И тут, выстрелив из маузера и взъярившись, горбоносый подскочил к Юсуфу — он был матросу по пояс — и, тыча стволом ему в живот, быстро и гневно залопотал что-то. Огромный Юсуф согласно кивал и униженно кланялся, испуганно косясь на пистолетное дуло. И перевел:
— Спрашивает, сколько беженцев везем?
— Скажи, штормом с палубы смыло.
— Поверит разве?
— Неужели детей на смерть отправим? — возмутился боцман — Аллахом клянись. Аллах простит.
— Они гяуры, — мрачно возразил Юсуф. — Не могу. Никак мне нельзя.