Стоя перед старинным зеркалом, висевшим у входа в великолепный особняк на авеню Моцарта, она внимательно посмотрела на свое напудренное лицо и кончиком указательного пальца провела по едва заметной линии, огибавшей левый край ее верхней губы и следовавшей до кончика ее тонкого носа. Сжав губы, она в злости закрыла глаза. Марте только недавно исполнилось пятьдесят, и сама мысль о том, что она вступила в новое десятилетие жизни, так пугала ее, что она от этого приходила в отчаяние. Если бы она могла свернуть шею тому, кто на небе безжалостно заставляет время уходить, она сделала бы это не задумываясь. Господа или кого другого, но Марта могла убить только за то, чтобы выиграть несколько дополнительных лет. Кстати, она уже заключила сделку с дьяволом в белом халате, доверив сделать пластическую операцию одному из самых известных парижских хирургов. Этот человек, вне всякого сомнения, знал ее лучше, чем кто-либо: он изучил каждый сантиметр ее кожи. Почти все тело и все лицо мадам Петерсон было творением его скальпеля. Для этой дорогой Марты д-р Бертель был больше, чем муж, психоаналитик или сын. Не будь его, она была бы уже в шести футах под землей: ее нашли бы повесившейся на веревке в день ее сорокалетия.
Действительно, вот уже десять лет, как она чувствовала, что загнивает изнутри. Изменив ее увядающий внешний облик, он принес ей глубочайшее облегчение. Ее мозг зациклился на цифре 4, и д-ру Бретелю приходилось делать так, чтобы она вечно походила на красивую женщину на той фотографии, что всегда была у нее в сумочке. На том снимке она стояла, улыбаясь, на одном из мостов Венеции, придерживая одной рукой каштановые волосы, чтобы они под порывами ветра не хлестали по лицу. Короткий сахарский костюмчик кремового цвета и черные кожаные сандалии придавали ей вид девочки, и она от этого сходила с ума. На снимке Марте было всего тридцать семь лет, и она излучала жизнерадостность тех, кому нечего было бояться в жизни.
Она могла бы наслаждаться жизнью до самого последнего своего дыхания, если бы эта чертова жизнь не искалечила ее до такой степени, что она стала похожа на бездушную куклу в поисках невозможного омоложения. Всякий раз, ложась на операционный стол, Марта старалась забыть о том, что тринадцать лет до этого ранило ее гораздо глубже, чем удар кинжала в сердце. Но иллюзорно было полагать, что можно забыть прошлое и остаться безнаказанным. Оно все равно настигнет нас, и эти крошечные бороздки на коже призывают нас к порядку, потрясают до такой степени, что открывают глаза на ужасную реальность.
В то утро, одетая в элегантную длинную ночную рубашку, шелк которой был сливового цвета и обтягивал ее почти совершенное тело, Марта понимала, что годы пролетают, не спрашивая ее согласия, и что попытки остановить их совершенно тщетны. Она обнаружила эту пока еще едва заметную морщинку над накачанной силиконом верхней губой, когда рассматривала в зеркале свое отражение, что делала по двадцать раз в день. И почувствовала, как легко защипало в ее еще опухших от сна глазах, словно бы тонкие иглы вонзились в ее зрачки. Марта могла бы дать возможность пролиться слезам, которые задрожали на кончиках ее ресниц, но она была из тех закаленных женщин, для которых соблюдение внешних приличий являлось абсолютным правилом. Еще не было и семи часов, поэтому она решила взять себя в руки и не позволять себе впадать в глубокую тоску, сопровождавшую ее с того ужина при свечах, когда все полетело вверх тормашками.
Она осмотрелась вокруг и увидела свой уютный салон с купленной у антиквара мебелью, свои дорогие безделушки, свои персидские ковры, свои королевские обои. Взгляд ее задержался на корзинке, где не было никакого младенца, увы, а лежал белый чихуахуа. Затем взгляд ее снова переместился на ее отражение в зеркале, и она с горечью констатировала, что стала старой шкурой, вращающейся, как клок шерсти, в посредственном мирке. Из этого мирка она выдергивала молодых петушков, готовых ради возможности встречи с каким-нибудь продюсером или получения работы в шоу-бизнесе на все, в том числе и переспать с ней, пожирающей юных любовников, как старая коза щиплет молодую траву.
Марта Петерсон была самым влиятельным пресс-атташе всего Парижа. Ее клиентура составляла внушительный каталог, включавший самых известных людей Седьмого искусства, эстрады и телевидения. Там даже были несколько спортсменов. Она также планировала с некоторых пор внести туда и политических деятелей для того, чтобы окончательно утвердить свою репутацию соблазнительницы.
