По той ли причине, что они были записаны, или просто потому, что они самые блестящие, но, так или иначе, в пример в этой главе «Означивающей» ставятся, как правило, мужчины. В этих примерах описываются ритуальные оскорбления в ходе игры в дюжины, в которой, как подтверждает Гейтс, обычно не принимают участия женщины. На мой взгляд, это очевидно обусловлено тем, что эта игра предполагает неуважительное, если не унизительное отношение к матерям. Как объясняет Гейтс, шутки о «твоей маме» настолько распространенные, что их можно приводить как юмористически «верный» ответ на вопрос «Кто похоронен в могиле Гранта?»[352]. В очевидном несоответствии языку белых, по логике «означивающей» обезьяны, «твоя мама» является универсальным и единственно верным ответом на все вопросы. Учитывая подобную важность функции «твоей мамы» в дюжинах, женщины могут воздерживаться от участия в этой игре не столько потому, что они не хотят быть «означивающими», но и потому, что они возражают против конкретно этой идиомы, одновременно идеализирующей и унижающей тело матери с подчеркнуто мужской точки зрения. Кто может находить удовольствие и смысл в декламации (или опровержении) строк типа «Я трахал твою маму/Пока она не ослепла./У нее воняет изо рта,/Но она еще способна пахать»[353]? Нам едва ли нужно консультироваться с Фрейдом, чтобы распознать смесь желания, агрессии и защитного поведения, делающую этот жанр своим для мятежных, благоговейных и неуверенных в своих силах сыновей. Неудивительно, что матери и даже дочери, позиционируемые в этих прошедших проверку временем излияниях как затраханные, ослепленные, дурно пахнущие тела, будут испытывать затруднения, пытаясь приобщиться к этим словесным баталиям.
Гейтс пытается выровнять положение дел, рассматривая дюжину как лишь одно из многих «особенно удивительных проявлений»[354] более широкого и не столь гендеризированого дискурса. Однако он продолжает иллюстрировать другие, «более гуманные» вариации «означивающего», приводя в пример отрывки из биографии Брауна, содержащие примеры невероятно пространного, очень потешного и абсолютно маскулинного хвастовства: «Я – заправляющий постель, вырывающий члены, мазафакер/ Бабенок тискаю, рекорды ставлю, создаю популяцию/Ствол в штанах ношу, детей приношу/Я невероятен, держу киску на поводке/Человек с внушающим ужас средним пальцем»[355]. Подобная триумфальная демонстрация словесного и сексуального мастерства, может быть, и не игнорирует женское удовольствие, однако совершенно точно исключает возможность женской точки зрения. Еще более обескураживающими выглядят попытки Гейтса изменить себе и все-таки привести в пример и несколько «означивающих» женщин. Опираясь на важную работу Клаудии Митчелл-Кернан, он тем не менее так и не решается разъяснить причину того, что мне представляется неоспоримым отличием женских риторических стратегий[356]. Во-первых, все три примера, которые Гейтс берет у Митчелл-Кернан, касаются или женского тела, или еды: того, как именно одна женщина подает на стол, а другая любит есть[357], того, каков вес женщины и как она выглядит в своей одежде[358], того, связано ли увеличение веса женщины с беременностью[359]. Место действия второго диалога не указано, а первый и третий диалог, судя по всему, развиваются на кухне. И ни в одном из них не упомянута чья-либо мать, кроме третьего случая, касающегося попыток скрыть беременность. И, как это ни странно, мы не видим никаких упоминаний сексуальных свершений и борьбы за власть в обществе, двух стандартных тем в обезьяньих историях, игре в дюжины и других мужских разновидностях означивающих. Интересно, что в лексиконе обоих полов важное место занимает женское тело. Однако достаточно сравнить хвастовство Брауна по поводу его плодовитости с тем, как женщина «с отвращением» обнаружила, что забеременела в пятый раз, чтобы увидеть, насколько по-разному работает эта тема.
Я понимаю, что Гейтс, скорее всего, обвинил бы меня в том, что я упускаю суть дела, останавливаясь на буквальных и метафорических смыслах этих речевых актов. И я, конечно же, соглашаюсь с ним в том, что первый диалог, сравнивающий гнилые свиные кишки с сочными ребрышками, не просто рассказывает о еде, а является зашифрованным диспутом о противостоянии культурного национализма с ассимиляцией[360]. Я также понимаю, что эти примеры можно отличить друг от друга по формальным признакам (и связать со взглядом мужчины на одни и те же вещи), определив первый как «шумный спор», второй – как «называние» и т. д. И все же, хотя Гейтс предпочитает об этом молчать, его же собственные примеры ясно показывают, что именно гендер обуславливает социальный контекст приведенных означивающих, выбор образов и финальный смысл. Поэтому возникает вопрос: столь же компетентны Означивающая обезьяна и его предшественник Есу в вопросах интерпретации риторических практик чернокожих женщин как мужчин?
