Черный трикстер, которого Гейтс называет Есу, – собирательный образ из различных божеств. Как объясняет сам Гейтс, для йоруба в Нигерии он Есу-Элигбара, для фон в Бенине он Легба, в Бразилии его зовут Ексу, на Гаити – Папа Легба и т. д.[335]. Есу, которого традиционно называют покровителем гадания, посредничества и толкования, а также связывают с двусмысленностью и неопределенностью жизни, становится для Гейтса убедительным символом понимания языка как игры и риторического конструкта, который берет начало в Западной Африке и получает продолжение в культурах черной диаспоры, в том числе и афромериканцев. Во всех культурных инкарнациях Есу повторяются три основные черты: низкий рост, темная кожа и гипертрофированная фалличность. Сам по себе этот последний факт был бы не столь удивителен. Что озадачивает, вводит в замешательство и даже раздражает, так это тот факт, что Гейтс совершенно отрицает связь Есу с маскулинностью, несмотря на огромное количество очевидных тому доказательств. Например, после описания почти на тридцать страниц Есу как мужчины, Гейтс начинает внезапно утверждать, что, «хоть я и писал о нем в мужском роде, Есу является бесполым или даже имеет два пола, как предполагают записанные мифы народов йоруба и фон, несмотря на его могучий пенис»[336]. Это «хоть» сопровождено оговорками, подтверждающими мужскую природу Есу, а утверждение Гейтса о его андрогинности так и остается бездоказательным, так как он не удосуживается что-то сказать об этом по существу.
Краткое изложение трансцендентности гендера Есу начинается с описания группы женщин, поклонявшихся божеству и обращавшихся к нему следующим образом: «Наши матери, ведьмы, почтение вам! / Если ребенок уважает старших, / Одежда будет удобно сидеть на его спине. / Наши матери, ведьмы, мы уважаем вас. / Есу, мы почитаем тебя также. / Наши матери, ведьмы!»[337]. Гейтс приводит этот фрагмент, чтобы доказать связь Есу с матерями/ведьмами, однако слово «также», скорее, наоборот подразумевает различие между ними. Упомянутого отдельно и как бы между делом, почти как запоздалая деталь, вряд ли его можно сопоставить по статусу с матерями-прародительницами, обращением к которым начинается и заканчивается молитва. Вслед за этим Гейтс рассказывает о изображениях Есу, называя его «спаренной женственно-мужской фигурой… или одной двуполой»[338]. Это было бы более убедительно, если бы не сопутствующие фотодоказательства: шесть различных статуй Есу, ни одна из которых не является женской, спаренной или двуполой, насколько я могу судить, а одна из них (современный Есу) наделена «как большим эрегированным пенисом, так и длинным хвостом»[339]. Гейтс, и в этом уже больше достоверности, цитирует исследователя йоруба, утверждающего, что, «хотя мужественность [Есу] визуально и графически избыточна, его столь же выразительная женственность придает неоднозначность и противоречивость его безудержной сексуальности, делает его бесполым»[340]. Впрочем, даже в этом фрагменте мужественность Есу описывается как избыточная, в то время как его якобы «выразительная женственность» остается невидимой и неразработанной. Более того, по крайней мере в современном западном контексте «безудержная сексуальность» воспринимается как нечто чрезвычайно далекое от «бесполого». Предположение, что ненасытный сексуальный аппетит, напротив, является специфически гетеросексуальным и мужским, выглядит очевидным. Это ясно, например, из описания Легбы, которое дано Мелвилл Херсковиц (и на которое ссылается Гейтс), как «чрезвычайно сексуально озабоченного и поэтому не заслуживающего доверия женщин»[341]. Подобный взгляд обоснован связью сексуального энтузиазма с его ролью фаллического посредника. Здесь Гейтс наследует аргументации Роберта Пелтона, рассматривая Есу как «постоянно совокупляющегося амбоцептора»[342]; он цитирует: «фаллос Есу символизирует его роль посредника»[343].
