– А потом он появился во второй раз и с этой женщиной. Ласка снова его учуяла, но в этот раз я не мог молчать – понял, что племянник перешел черту. Он похитил человека и угрожал убийством, поэтому я начал кричать, что сейчас вызову полицию. Тогда он просто ударил меня по голове, вырубил, понимаете? Если бы я только мог предположить, что он способен поднять на меня руку, то среагировал бы, я же бывший военный, Афган прошел. Артем против меня хлюпик. Но я даже помыслить не мог, что он осмелится. Я же не знал, что он, что он… – Голос мужика упал до шепота.
– Что он уже убил человека. Дарью Бубенцову. И ничего человеческого в нем не осталось, – закончила фразу Татьяна Алексеевна.
– Где сколок, старая сволочь? – Артемий рванул к ней, от бешенства позабыв, что должен держать на прицеле Снежану, а может быть, решил, что привязанный к стулу Зимин больше не представляет угрозы. Он ударил ее по щеке, от чего голова пожилой женщины мотнулась в сторону, а на коже явно отпечатался красный след от пятерни.
Зимин вскочил на ноги, привязанные к ножкам стула, и тот повис сзади, словно ненужный, позабытый, тянущий мертвым грузом к земле парашют. Он оттолкнулся от пола в прыжке, вытянутыми вперед свободными руками толкнул преступника, явно не ожидавшего нападения, и тот грохнулся на пол, а ружье отлетело в сторону. Зимин крепко держал его за щиколотки, не давая встать, а Снежана бросилась поднимать ружье и тут же быстро и ловко разрядила его, зачем-то объяснив в пространство:
– Я в школе, хоть и недолго, ходила на занятия стрельбой.
Лапин извивался, матерился, пытался отодрать от себя зиминские руки, найти что-то тяжелое, но сверху на него уже навалился родной дядя и скрутил, применив какой-то прием, завел руки за спину, быстро и ловко связал снятым с себя ремнем.
– Все, – сказал он отдуваясь. – Готово.
– Дядь Ром, ты чего? – чуть не плача, спросил его поверженный противник. – Ты против семьи, что ли? Тебе старинный крест не нужен? Так и помрешь в нищете?
– Мне не нужен. И помирать в нищете я не собираюсь, впрочем, как и в тюрьме.
Зимин тем временем достал из кармана телефон. Роман Юрьевич все сделал по инструкции, – два раза нажал на кнопку, вызывая последний номер, по которому звонил Зимин, направляя оперативников к городской квартире Лапина. Он был уверен, что ребята уже ехали сюда, в дачный поселок.
– Все слышали? – спросил он в трубку.
– Ну ты даешь, Мишаня! – услышал он в ответ веселый голос дежурного. – Мы тут всем отделом поражаемся, какой ты, оказывается, Рэмбо. Жди, ребята скоро подъедут.
– Да мы уже и сами управились, но хорошо, жду, – ответил Зимин, отключился, шагнул к Снежане и обнял ее за подрагивающие плечи.
– Очень испугалась?
– Не успела. Мама, тетя…
На диване Татьяна Алексеевна обнимала и успокаивала плачущую Ирину Григорьевну.
– Ирочка, ну перестань, перестань, все хорошо закончилось.
– Таточка, я так за тебя испугалась!
– Да полно, дорогая, что со мной сделается…
Пожилые дамы были явно увлечены друг другом, за них можно было не волноваться. Зимин повернулся к Снежане, сделал шаг, и она тоже шагнула ему навстречу, обвила руками шею, погладила по щекам. Зимин вдруг смутился, что они могут быть колкими – с утра он не успел побриться.
Впрочем, дурацкие мысли тут же выветрились у него из головы, потому что Снежана его поцеловала, решительно, крепко-крепко, и от этого поцелуя у Зимина что-то вдруг сдвинулось в голове, поехало, заставив закачаться стены и поплыть потолок. Чтобы остановить их бессмысленное движение, он закрыл глаза.
Голова перестала кружиться, зато ему показалось, что внезапно у него открылось какое-то другое, внутреннее зрение, которым он видел всю их будущую жизнь. В ней была большая светлая квартира в старом сталинском доме, в котором на первом этаже работает маленькое, но уютное ателье, а на третьем разливается вкусный запах снеди и шкворчит что-то на сковородке в просторной кухне. Он видел заваленную выкройками мастерскую, в которой, склонившись над пяльцами, сидит красивая молодая женщина, мелькают в пальцах коклюшки, быстро-быстро, и их мелодичный звон кажется песней, старой, напевной, тягучей.
К видению добавились звуковые галлюцинации, по крайней мере, кроме звона коклюшек Зимин явственно слышал топот босых детских ножек. Маленькая кудрявая девочка, выбравшись из кроватки, добежала до дверей мастерской и теперь подсматривала, как спорится работа у ее матери. И себя Зимин отчетливо видел тоже. Широкими шагами он шел от спальни с большой кроватью, чтобы подхватить девочку на руки и подбросить высоко к потолку.
Девочка смеялась громко, заливисто, и женщина с коклюшками смеялась тоже, закидывая голову, от чего ее узкое горло изгибалось плавно, словно прося, чтобы по нему провели большим пальцем, мягко и нежно.
