Мы сидели в моем номере и пили пустой чай. Было девять часов вечера, а мы только и сделали, что разоблачили мнимых нанопитеков. Инициатива сделать перерыв в следствии исходила от Феликса. Он же самовольно перетащил оба чайника ко мне в номер. Я удивился - по-моему, надо было шпарить по горячим следам, раз уж взялись, - но согласился. По-видимому, у него имелись какие-то свои соображения.
- Хорошо, что заслуженная учительница на нас собаку не натравила, - сказал он, прихлебывая чай и обжигаясь. - Знаешь, каково себя чувствует рука, когда на ней висит бульдог? Не питбуль, конечно, но все равно неприятно…
- Зачем бы ей натравливать? - пожал плечами я. - Она же ни в чем не виновата.
Феликс коротко рассмеялся.
- Ты уверен? Хм… по-моему, ты просто людей не знаешь, уж не обижайся. Некогда присматриваться, верно? Сидишь за компьютером, гонишь листаж…
- Заткнись, - посоветовал я.
- Все-таки обиделся? Ну-ну, я пошутил. Не сердись. Но я-то… ты пойми, Виталий, я-то с людьми общаюсь постоянно! Таких, как эта Милена Федуловна, я десятки видел. Пожилые женщины устроены в общем-то довольно просто. Жизнь сложилась не так, как она хотела, честолюбие не удовлетворено… да-да, не удовлетворено. Эка фигура - завуч да заслуженный учитель! Ей в жизни хотелось добиться большего, а не вышло. Личная жизнь, видимо, тоже не удалась, для учительниц это в порядке вещей. В таких ситуациях нормальное здоровое честолюбие зачастую превращается в болезненное властолюбие со всеми вытекающими… И ей уже мало разумно властвовать, ей хочется подавлять и унижать. Обычная болезнь среднего и низшего управленческого звена, а школа, согласись, самая благодатная почва для развития этой болезни. Разве нет?
- Пожалуй. - Я припомнил свои школьные годы. Наверное, в каждой школе есть своя Милена Федудовна,а то и две-три сразу.
- Конечно, и ей приходится сгибаться перед вышестоящими, - продолжал Феликс предаваться психоанализу, - но их не так много, и все они внутри школьно-образовательной системы. Их она готова терпеть. Но вот рядом с ней появляется тот, кого она сразу определила как «мафиозо» - ты заметил? - и кто на нее попросту плевать хотел. Не только он, но и его телохранители находятся вне привычной ей системы и относятся к ней примерно так же, как она к нам. Как к грязи. Не поздороваются, не пропустят вперед, могут толкнуть, чтобы освободить проход, причем без всякой злобы, просто отодвинуть, как мешающую вещь… Что, кроме ненависти, могла она испытывать по отношению к нашему покойнику? Причем я убежден, что с каждым днем она ненавидела его все сильнее…
- Это что, мотив? - перебил я. - Я, кстати, покойника тоже не любил.
- До исступления? Настолько, что мог убить?
- Нет. - Я покачал головой.
- Тогда молчи. Это не твой случай. Я говорю о патологии, то есть о том, что, по-моему, является патологией, а в милицейских протоколах записывается как убийство на почве неприязненных личных отношений. Очень нередкая вещь, и не обязательно в нетрезвом виде.
- Аффект?
Феликс поморщился.
- Никто толком не знает, что такое аффект. Я бы сказал, исступленная ненависть, но не до потери способности соображать, а совсем наоборот. А если Милена Федуловна видела камешек, то на один мотив мог наложиться другой и непосредственно подтолкнуть к убийству.
- Как Раскольникова? - улыбнулся я.
- Примерно. И нечего скалиться. Ты не Порфирий, она тебе признание на блюдечке не принесет. Тут ненависть хладнокровная и расчетливая. Ударить один раз, но насмерть, и уйти безнаказанной.
- Амонтильядо, - сказал я. Феликс не понял. Оказалось, что он не читал Эдгара По, Пришлось объяснить.
- Вроде того, - согласился он. - Только твой Монтрезор не выворачивал у Фортунато карманы, а Милена Федуловна вывернула. Звучит убедительно?
- Не очень. Но как гипотеза - ладно уж; сойдет.
Феликс засмеялся, - Конечно, гипотеза. Не хуже и не лучше остальных. Как, по-твоему, Мария Ивановна могла убить?
- Нет, - сразу сказал я.
- Но мотив был, верно?
- Слабенький. Какой это мотив. Подумаешь - внука взяли за шкирку. Не убили ведь и не изнасиловали.
- А изумруд?
- Вряд ли она его видела. И потом, она, по-моему, бессребреница. Идеалистка.
- Положим, никто тебе не скажет, что видел у жертвы крупный изумруд, - резонно возразил Феликс. - Стоп!..
- Что? - спросил я.
- Ничего. - Он махнул рукой. - Мысль пришла. Но это потом… Так вот, никто тебе этого не скажет, а убийца в первую очередь.
- Как раз убийца может сказать - если он хитрый убийца, - возразил я. - А невиновные люди, случайно знавшие о камешке, будут молчать из опасения, что их обвинят в убийстве из корыстных побуждений. Логично?
- Ты бы молчал? - спросил Феликс.
- Если бы прямо не спросили - молчал бы.
- А если бы спросили?
- Тогда не знаю. Смотря по обстоятельствам. И так могло быть, и этак.
- Молодец, что не врешь. Так вот, о Марии Ивановне. Ты заметил, что она не стала возмущаться, когда я прямо обвинил в убийстве Милену Федуловну?
