Крылья голубки полностью

Глубоко зажатое и сконцентрированное, обреченное на одинокую острую боль за них двоих, но уже подстерегавшее Деншера на юстонской платформе, словно змий в саду, поднимало голову обескураживающее чувство, что «уважение» в их игре стало – он и не знал толком, как это определить, – как бы пятым колесом в колеснице. Оно, по сути, было вещью внутренней, а не внешней, такой, что делает любовь сильнее и величественнее: уважение вовсе не уменьшает счастья. Они встретились снова для счастья, и Деншер очень четко понимал, в самые светлые свои минуты, что должен бдительно следить за всем, что реально угрожает их благу. Если бы Кейт согласилась поехать с ним и выйти из экипажа у его дома, между ними у самых ступеней могло произойти достаточно такого, что порою в какой-то странный миг происходит между мужчиной и женщиной, раздувая огненную искру – красную искру конфликта, всегда кроющуюся в глубинах страсти. Кейт отрицательно покачала бы головой – о, так печально, так божественно! – на вопрос, не войдет ли она в дом, а он, хотя и отдавая должное ее отказу, все же устремил бы свой взгляд так глубоко в ее глаза, куда никогда в такой момент не проникло бы никакое слово. Это знаменовало бы подозрение, тень, боязнь присутствия чужой воли. Поэтому очень удачно, что в реальности скудные минуты приняли иной оборот, и тем получасом, что Кейт, вопреки всему, ухитрилась провести с ним, она показала ему, как умеет справляться с вещами, которые сводят с ума. Казалось, она просит его, умоляет, и только для его же большего спокойствия, оставить ей самой отныне решать, как с ними обращаться.

Она и дальше отлично справилась с этим, тут же предложив один из великих музеев как удобное место для их ранней встречи, и с таким поистине счастливым мастерством, что Деншер понял, какую роль отвела ему Кейт, лишь позже, уже после того, как они расстались. Его разлука с нею, длившаяся столько недель, повлияла на него так, что его требования, его желания значительно возросли, и уже позапрошлой ночью, когда его корабль шел на всех парах под летними звездами в виду берегов Ирландии, он ощутил всю силу осознанной особой необходимости. Иными словами, он теперь ни минуты не сомневался, что, приехав, решительно скажет Кейт, что они совершают ошибку и им непременно надо с этим покончить. Ошибкой была их уверенность в том, что они смогут выстоять – то есть выстоять не в противостоянии тетушке Мод, но в борьбе с нетерпением, нескончаемым и доводящим до белого каления, заставляющим человека чувствовать себя плохо. Когда они расстались на вокзальной площади, Деншер осознал лучше, чем когда-либо прежде, как плохо чувствует себя мужчина – и даже женщина – из-за подобной ситуации; однако он поразился тому, что, помимо всего, понял: он сам допустил, чтобы Кейт начала очень тонко использовать противоядия и лекарства и мягкие успокоительные средства. Это прозвучит вульгарно – как всегда в том, что касается любви, словесное выражение отношений в сравнении с самой любовью звучит ужасающе вульгарно, – но, судя по всему, он приехал и обнаружил, что его как бы «отстранили», хотя, конечно, ему потребуется день-другой, чтобы это выяснить. Его письма из Штатов понравились тем, кто его туда посылал, хотя не настолько, насколько он сам рассчитывал, но ему заплатят, как договорились, и он теперь должен эти деньги получить. Правда, получать там придется не так уж много, он вернулся, никоим образом не размахивая чековой книжкой, так что он не сможет никак предъявить этот новый мотив с целью заставить свою возлюбленную принять его предложение. Идеальным шансом было бы, если бы Деншер мог предъявить изменение перспектив как гарантию изменения подхода к жизни, а без такой возможности ему придется использовать в качестве предлога упущенное время. Упущенное время – в конце концов, не так уж много недель прошло, как может всегда возразить Кейт, – все же должно хоть как-то сыграть ему на руку; именно это соображение помогло сейчас Деншеру справиться с собой, тем более что он неожиданно увидел, как много оно принесло самой Кейт. Это вдруг пришло ему в голову с такой великолепной яркостью, что чуть не испугало его в их укромном уголке в Юстоне: чуть не испугало, ибо словно вспышкой высветило: ожидание – игра для простаков. Кейт еще не была для него той, какой он видел ее когда-то, он еще не успел обрести полную, надежную уверенность. Все это ждало его впереди, играло на его чувстве гордости – гордости обладанием, как невидимый в огромной полутемной церкви маэстро мог бы играть на самом большом органе. В конце концов он почувствовал, что женщина не может быть такой и при этом просить мужчину о невозможном.