А Кейт снова была такой же на следующее утро, и поэтому они на целый час оказались способны окунуться в чистую радость общения – того общения, какое дозволялось им в переполненных людьми выставочных залах музея. Столь неудачнаязамена близости нашла свое выражение – даже со стороны Кейт – в паре десятков чуть заметных вздохов недовольства, здесь неуместных: так мало интерес, приличествующий такому интересному месту, сумел напомнить им о своих требованиях. Они встретились в музее просто для того, чтобы не встречаться ни на улицах, ни – опять-таки из-за равного недостатка новизны и стиля – на вокзале или в Кенсингтонском парке: этот последний, как они оба легко и без слов согласились бы, сохранил слишком сильный привкус былых разочарований. Теперешний привкус – привкус утра, проведенного в музейных залах, был все же некой вариацией; однако уже через четверть часа Деншер твердо знал, каким будет его вывод. Это почти примирило его с их неудобствами, словно он уже видел, как это подействует на Кейт. Она вполне может оставаться такой благородно очаровательной, какой хочет быть, но он заметил, что ничто из рассказанного о Штатах ее не затронуло; она не может делать вид, что в тех обстоятельствах, в которых они оказались, она верит, что такое может прийтись ему по душе. Она не может делать вид, что поверила, что он настолько верит ей, чтобы отвечать ей в том же духе. Нет, того, что происходит, недостаточно, чтобы прийтись им по душе, – она фактически показала ему, что это так. И Деншер обрадовался, что наглядным примером он смог подвести ее к этому. Конечно, он мог бы без обиняков спросить у нее тут же, на месте: «Я что же, теперь должен понять тебя так, что ты считаешь, мы можем продолжать все это по-прежнему?» И конечно, она, вполне естественно, смогла бы ответить, что раз он опять рядом с нею, раз он снова высоко ценим и так же бережно храним, так же тих и спокоен в ее надежных руках, как во весь период их неуемных стремлений, то ему следует позволить ей не вступать с ним в споры по этому поводу; однако это было бы с ее стороны всего лишь тактичным жестом, упражнением в тонкости. Кейт не хуже его понимает, чего они оба хотят; несмотря на это, Деншер вряд ли мог бы решить, что не сумеет достаточно красиво еще раз назвать вещи своими именами и настаивать на своем, если бы Кейт в тот момент слегка не нарушила гармонию. Они вскоре сели в одном из залов, чтобы удобнее побеседовать, и некоторое время так и оставались там, разговаривая дружески и не очень серьезно. Им нужно было очень многое безотлагательно сказать друг другу – в Юстоне они не успели этого сделать. Теперь они могли говорить не торопясь, и Кейт, казалось, совершенно забыла – что было ей изумительно к лицу – смотреть вокруг в ожидании неприятных сюрпризов. Деншеру потом пришлось постараться – и старания его оказались напрасны – припомнить, что́ из сказанного им – или какое-то его молчание, непроизвольное движение глаз или случайное прикосновение руки – пробудило в ней, посреди их беседы, неожиданно иное устремление. Кейт поднялась на ноги с непоследовательностью, словно вызванной желанием разрушить очарование, хотя Деншер в тот момент не мог понять, что он сделал такого, чтобы очарование показалось вдруг опасным. Она довольно мило сгладила это в следующую же минуту ничего не значащим замечанием о какой-то картине, на которое Деншер даже не потрудился ответить, и воскликнул, как бы пропустив ее слова мимо ушей, что в залах ужасно душно. Затем он заметил, что им надо снова выйти на воздух, чтобы отдышаться; казалось, сознание обоих, когда они переходили в другую часть музея, походило на сознание людей, беспредельно связанных друг с другом, испугавшихся, но пытающихся выглядеть естественно. Вероятно, это происходило как раз тогда – как наш молодой человек впоследствии представил себе, – когда они натолкнулись на его маленькую нью-йоркскую приятельницу. Почему-то она казалась ему маленькой, хотя была почти того же роста, что Кейт, а к ее росту, как и к другим прекрасным чертам своей возлюбленной, он никогда не применял этого уменьшительного прилагательного.
