Когда позднее Деншер думал о произошедшем, перед ним гораздо более четко вырисовался процесс, благодаря которому он понял, что знакомство Кейт с американочкой было гораздо глубже, чем он полагал. Кейт в должное время написала ему об этом, как о чем-то новом и забавном, а он ответил, что и сам познакомился с нею в Нью-Йорке и что эта юная особа ему очень понравилась; на что Кейт, в свою очередь, ответила, что ему следует побольше разузнать о ней у нее на родине. Случилось, однако, так, что Кейт больше к этому вопросу не возвращалась, а он, естественно – ведь ему приходилось разузнавать об очень многих вещах, – был занят другими делами. Личная история маленькой мисс Тил не могла стать материалом для его газеты; помимо и более того, ему пришлось увидеть слишком много маленьких мисс Тил. Они даже зашли так далеко, что стали навязывать себя ему в качестве одной из групп социальных явлений, входивших в тематический план его писем в газету. Именно для такой группы – неукротимых, сверхвыдающихся молодых особ – он приготовил свое самое лучшее перо. Вот и получилось, что Деншером в Лондоне, час или два спустя после ланча с американской парочкой, опять овладело ощущение, что он оказался в ситуации, к которой Кейт не вполне его подготовила. Хотя, впрочем, столь же ощутимым было и возобновившееся впечатление, что подготовка, и даже не только к чему-то одному, была как раз тем, что, как он чувствовал, вчера и сегодня взяла в свои руки Кейт. Такая вероятность, если пристально в нее вглядываться, порождала мрачные предчувствия, так что лучше было от нее отмахнуться. Расставшись сначала с хозяйками, а затем и с Кейт, он до некоторой степени стряхнул с себя подозрительность с помощью долгой и довольно бесцельной прогулки. Ему нужно было явиться в редакцию, однако в его распоряжении оставалось еще два или три часа, и он объяснил себе прогулку тем предлогом, что слишком много съел. После того как Кейт попросила его усадить ее в кеб, что как бы объявляло о возобновлении прежней политики с ее стороны, он обнаружил, что все в нем протестует против ее действий; некоторое время он стоял на углу и растерянно смотрел вперед – на свой Лондон. Нет сомнения, что для человека, долго отсутствовавшего, по возвращении всегда наступает такой момент – момент наплыва первых эмоций, – когда уже невозможно опровергнуть, что ты вернулся. Его вставной эпизод завершился – так сказать, его «скобки» закрыты, – и он опять стал простым предложением в обычном тексте, который в этот миг на углу улицы показался ему пространной серой страницей, как-то ухитрившейся стать переполненной печатными строками без того, чтобы оказаться «блестящей». Однако эта серость – всего лишь результат пока что расплывчатой точки зрения: краски еще появятся, их будет вполне достаточно. Он вернулся, надо признать, без особого успеха, но вернулся для новых возможностей и перспектив, и то, к чему он сейчас почти слепо стремился, был акт возобновленного обладания.
